Андрей Но – Железо (страница 16)

Говорящий с Отцом стукнул себя костяшкой своих пальцев сначала по одной голени, затем по другой и, наконец, по лбу. Со зрительских мест донеслось море глухих постукиваний, люди с упоением повторили за ним это действо по нескольку раз. Воины схватили и поволокли обмякшего Керука к подъемной тропинке прочь с арены.

— Что скажешь? — громко произнес Лут в ухо Венчуры. Соплеменники рядом с ними гомонили, а их грохот негодования чудесным образом смешивался со вскриками экстатического восторга. Венчура мрачно покачал головой.

— А я не удивлен.

Говорящий с Отцом не в первый раз устанавливал вину в громких преступлениях через чтение мыслей и воспоминаний подозреваемого. Сложно было сказать, насколько это являлось правдой. Но чем больше Венчура глядел на жертв этих самых преступлений и на те важные вещи, которыми эти жертвы промышляли незадолго до своей кончины, тем больше в нем вызывали недоверие вся эта помпа и зрелищность.

Последний раз Матаньян-Юло применял эту свою способность в щекотливой ситуации с героем, целиком отдавшим долг железу на карьере, и его женщиной. Тогда он прилюдно доказал, что отсроченное зачатие возможно.

Те немногие, кто умудрялся по своей воле отбыть на карьере долгих тринадцать зим и при этом выжить, считались героями и бесконечно уважались племенем. Но одного такого героя по возвращению домой ждала его подурневшая женщина с мальчуганом под ручку, на плече которого было всего только девять рубежей мудрости. Герой тогда чуть было не удавил бедную женщину, но соседи их разняли, а отозвавшийся на мольбы Говорящий с Отцом выявил, что тот является мальчику родным отцом.

— Твое семя не смогло прижиться в ее чреве, потому что Отец счел тебя недостойным, — тяжело дышал Матаньян-Юло, изнуренный после разговора с Всевышним. — Но когда ты собрался духом доказать Ему обратное и не сломался по истечению первых трех зим, Отец изменил свое решение и позволил сыну от твоего семени расти, рождаться и идти по твоим стопам…

Герой тогда был несказанно счастлив. Его женщина тоже. Втроем они вернулись в свою лачугу. Присутствовавший на церемонии Венчура отважился тогда выступить вперед с вопросом к судье.

— Великий, а можете ли вы прочесть мои воспоминания о том, что я съел вчера перед тем как отойти ко сну?

Его наглость тогда поразила Говорящего с Отцом, и это было видно по его вытянувшемуся лицу, но другим людям, топчущимся у алтаря, явно было интересно, что он скажет.

— Я не вправе обращаться к Отцу с вопросами, когда мне заблагорассудится, — важно объяснил он. — Отец нисходит до моих просьб и открывает передо мной чужие воспоминания только в тех случаях, когда решается судьба одного из его сыновей. А ради такого незначимого повода, как съеденный ужин, Отец не отзовется. Или того хуже, оскорбится, что его мощи используют по пустякам… Никто ведь не хочет, чтобы Отец оскорбился и навсегда замолк в разговорах со мной? — обратился судья к присутствующим.

Присутствующие этого, конечно же, не хотели. Зато воин, стоящий рядом с Матаньяном-Юло, заверил Венчуру, что может ответить на его загадку.

— Хочешь, я могу угадать, что ты ел вчера? — он извлек из-за пояса узкий кинжал. — Кишки выпущу, и в два счета пойму…

А теперь вот жертвой представления стал Хехьюут. Старик был действительно непростым жрецом, и жители Кровоточащего Каньона его искренне любили. Благодаря нему на какое-то время все стали чуть сытнее, одетее и дружелюбнее, а все потому что он помог доброй женщине Миннинньюа открыть свою торговую точку от народа, тогда как это было строжайше запрещено.

Разрешена была торговая деятельность только на Площади Предков от имени советника Кватоко. Тот заведовал оборотом скоропортящихся и долгосрочных продуктов, занимался расчетами, складированием, планированием запасов на зиму, вел торговые отношения с соседями Грязь под Ногтями, больше походившие на благотворительность, а в свободное время стоял за прилавком сам. Его главным помощником был Жадный Гнад.

Сам Кватоко был прозван Шестипалой Рукой, так как после сделок за его прилавком люди чувствовали себя облапошенными, хоть и не могли толком объяснить почему. Кватоко казался сдельщиком честным, его рассуждения — справедливыми, а его пять пальцев всегда были у всех на виду, а значит, не могли прокрадываться в котомки и волокуши покупателей. Но тем не менее, поклажа после сделки становилась легче и дешевле. У него больше теряли, чем приобретали.

Абсолютно любая сделка на Площади Предков была невыгодной для простого жителя племени, но все продолжали туда идти от безысходности. Все дело было в том, что люди по ту сторону разделительной стены не могли торговать сами, так как их товар считался непроверенным. У Кватоко же все продовольствие, наряды и покрывала, посуда, железные обереги, початки с полей Ог-Лаколы, фрукты из Материнского Дара, специи от соседей, нужники из глины, изделия из кукурузной кожуры, из кожи, из меха летучих мышей, из человеческих костей и из редкого дерева проверялись жрецами на проклятия, негодность, вредность и даже наличие рисунков, что могли бы навлечь общественную беду в лице Танцующих на Костях. И, конечно же, весь его неохватный ассортимент благословлялся мощами из необработанной руды.

А вот провиант, что не прошел подобной обработки, не имел права на существование. Его сбыт считался если не вредительством, то преступлением против соплеменников. Ситуативные менялы, у которых с избытком накапливалось одно, но недоставало много чего другого, легко обнаруживались и наказывались сообразно объему завали, с которой их застали.

Но жрец по прозвищу Долгий Ветер всегда отличался своей склочностью и толсторожьим упрямством. Он всегда был требовательнее в отличие от остальных жрецов к отплате данью уважения Отцу, и желал распространять тяжелый долг на всех без исключений. Возможно, в узком кругу служителей под началом Матаньяна-Юло он с кем-то что-то не поделил, раз взялся наперекор устоявшимся традициям благословлять торговлю за спиной Шестипалой Руки.

Миннинньюа была сердобольной женщиной, чей мужчина погиб на карьере под обвалившемся штреком, а мать зачахла в один прекрасный и удушливый летний денек. Видимо, ей больше нечего было терять, кроме накопленного имущества. Его она рискнула продавать. Эта картина подвернулась на глаза старику Хехьюуту, совершавшему утренний обход, и он вдруг кропотливо осветил каждую из теплых рукавиц, трудолюбиво вышиваемых ей из стеблей початков на протяжении целых пяти рубежей мудрости на ее плече. А как закончил, он никуда не ушел, а продолжал стоять рядом с этим ворохом, разложенным на одеяле, и заверять мимо проходящих воинов и жрецов, что товар им лично проверен и благословлен.

Люди сначала побаивались к ней подходить, принимая все это за какую-то ловушку. Но после первого же обмена налетели толпой и смели все, что было, оставив Миннинньюу с грудой разнородного хлама и домашнего имущества, а также целым мешком всякой еды.

Женщина к следующему дню назанимала у людей с излишками самой разной снеди, а Долгий Ветер все это прилюдно благословил. Пара молодых жрецов неодобрительно щурились, наблюдая за ними, но не вмешивались. Очереди к ее одеялу росли, а само одеяло очень скоро превратилось в телегу, а затем ее торговая точка и вовсе переехала на задний двор ее неброской лачуги.

Миннинньюа, в отличие от Жадного Гнада, обменивала товар с оглядкой на нужды пришедшего к ней человека. Она с состраданием выслушивала каждого и часто проявляла щедрость. Казалось бы, это должно было ее за несколько дней разорить, но люди ценили ее и не наглели. А самых нахальных и напористых, что бесстыдно давили ей на жалость, очень быстро ставили на место другие из очередей — выпинывали их подальше от прилавка.

Выбор на ее лотках рос, а люди смелели, притаскивая на обмен все больше вещей. Бедные обзаводились хоть каким-то имуществом, на которое все не могли накопить, а голодные могли наконец заснуть с животом, набитым до отказа. Все были счастливы и все очень боялись, что вскоре что-то пойдет не так. Так и оказалось.

У жилища Миннинньюа стали часто ошиваться жнецы — слуги Лиллуая, советника по перераспределению народного имущества. Их ненавидели больше, чем саму зиму — та забирала у людей и того меньше.

Считалось, что задачей жнецов было ходить и регулярно обирать соплеменников, забирать четверть их имущества — еду, припасы, лишнюю одежду и прочее — и распределять его между героями карьера, старыми и дряхлыми, достойными и просто более нуждающимися, соразмерно их заслугам, что были утверждены жрецами или признаны аж в верховном совете. Также часть шла и самим советникам, за их усилия над управлением и благоустройством племени, и воинам, за то, что те обеспечивали людям защиту от недремлющих врагов.

Но вот что казалось странным — розданная еда была вовсе не из запасов со склада для перераспределения, а прямиком с амбара Ог-Лаколы, пропадающая. В основном, это была несвежая, а порой и полусгнившая кукуруза, смердящая тыква или отсыревший и испортившийся порошок из злаков. А вот мясо никогда не раздавали даже героям карьера, что, однако, не мешало жнецам изымать его у соплеменников, если то у них каким-то чудом обнаруживалось. По этой причине люди старались не затягивать с хранением съестного, а что надлежало отложить на зиму — прятали. Но жнецы были уполномочены по желанию проводить обыск. Их приходы были делом совершенно непредсказуемым и несправедливым — к кому-то они могли прийти за лето всего один раз, а к кому-то и несколько за одну луну. Записей о сборах имущества они не вели — ведь рисование в племени было строго запрещено, — поэтому полагались только на память. Или, как недовольно подмечали люди, на подлые наводки — от завистников или тех, кто желал выкупить у жнецов собственную неприкосновенность за подсказки о местонахождении семей, которые созрели для жатвы, но виду не подавали. Такие койоты, к презрению Венчуры и многих других, порой в их племени встречались.