Андрей Но – Железо (страница 15)

— Тогда что ты хочешь от меня услышать⁈

— Правду!..

— Правду? — рычал он. — Тогда вот она — я был с другой женщиной. И не один раз.

У Мальвы тогда словно закончился в легочных мехах воздух. Опустив мальчишку, она схватилась руками за грудь. Жигалан с мукой на нее смотрел. Нежная лицом и женственная телом, она была желанной для большинства мужчин. Она была ничуть не хуже Демоны. Быть может, даже покрасивее. Он упивался обладанием ей.

Но теперь же он обводил взглядом ее увесистую грудь, колыхающуюся от рыданий, окидывал взором ее ниспадающие густые локоны, и не испытывал ничего, кроме вины, ненависти к себе и раздражения.

— Я делал это ради тебя и Ачуды, чтобы спасти нашу семью…

На закате этого же дня он застал ее распластанной на полу с пеной на губах. В глиняной миске рядом с ней были растолочены синюшные аконитовые бутоны. А маленький Ачуда сидел возле них и заинтересованно разглядывал. Жигалан выдернул из его пальчиков съеженные лепестки и насильно влил в глотку мальчика целый кувшин проточной воды. Тот захлебывался, сблевывал и отбивался, как мог, но следующий день встретил с широко распахнутыми глазами. В отличие от его матери.

Жигалан изо всех сил дернул застрявший в стене кулак на себя — черепки впились в его плоть так, что в ушах зазвенело от боли. Медленно проведя изувеченной ладонью себе по лицу, он еще больше испачкал его кровью. Да-а… Во-о-от так намного лучше…

Смерть Мальвы — единственной женщины, которой повезло повенчаться с воином, — разлетелась тогда сначала по Площади Предков, а затем и по всему Кровоточащему Каньону. Ходили слухи, что бедняжка по своей глупости отравилась. Люди скорбно ждали зрелища, когда ее тело отнесут к Прощающим Холмам, а один талантливый мастер по резке по кости даже пообещал Жигалану изготовить из ее срамных чаш, лопаток и костей черепа изумительные нагрудные доспехи, но воин послал всех в жерло Матери.

К всеобщему ужасу он закопал Мальву нетронутой на холме Материнского Дара. Некоторых соплеменников такое надругательство возмутило настолько, что они собрались недовольной толпой у Скального Дворца и требовали освободить кости несчастной из плена земли и дать им вторую жизнь, а самому воину предстать перед судом. Но глава военного совета Бидзиил тогда лишь отмахнулся, а жрецы призвали толпу быть снисходительнее к помешательству убитого горем мужчины. Настанет день, и скорбящий придет в себя. Он выкопает кости и отнесет их к алтарю Отца. Но время шло, а Жигалан в себя не приходил.

Впрочем, этот случай и так уже мало кто помнил. Жизнь Помнящих Предков была уж слишком пресыщена трудом и прочими ежедневными горестями, чтобы оставалось хоть какое-то место для воспоминаний старше одной зимы.

Глава 5

Выборы

В кои-то времена тело Хехьюута, Долгого Ветра, было выпрямлено. Все знали его вечно сгорбленным стариком, который если не ворчал, то благословлял от имени Отца и очищал от скверны прикосновением мощей из необработанной руды. Хехьюут лежал с запрокинутой головой и ртом, разинутым, будто от страшного храпа, а его горло улыбалось широкой резаной раной.

Рядом с ним лежала Нэша, Боящаяся Света. Его женщина, что провела все свои самые лучшие, а затем и самые невыносимые годы с ним, практически не выходила за порог их небогатого вигвама. Нэшу знали больше по рассказам, чем в лицо, которое было сейчас пожелтевшим и обрюзгшим, и будто удивленным. Но ее удивление легко можно было понять. У старушки рана зияла не только на шее, как и у Хехьюута, но и между сморщенных ног — ее ссохшееся и давно не используемое естество потревожили самым беспощадным образом.

Семья была почетной во многом благодаря жрецу. В отличие от большинства других служителей при алтаре, Хехьюут не жил в роскоши на Площади Предков или в келье Скального Дворца, избегал есть мясо, которое мог себе позволить, врачевал тех, кого предлагали бросить муравьям, и терпеливо выслушивал заблудших духом там, где другие предпочитали их затыкать ударом посоха по лбу. Долгий Ветер, в отличие от большинства своих собратьев, от имени Отца больше давал, чем брал.

И вот он теперь лежал, а Матаньян-Юло его сосредоточенно разглядывал. Убитый за жалкую горстку кирпичей, да пару кусочков жареной игуаны. Он лежал рядом со своей старушкой посреди церемониальной арены, а полчища соплеменников, собравшихся на ступенчатых уступах, хмуро наблюдали это зрелище и не понимали, кто на такое зверство мог пойти. Матаньян-Юло воздел руки к небу и залепетал свои обращения к Отцу — великому пророку из племени Помнящих Предков предстояло прочесть мысли подозреваемого.

Самого подозреваемого звали Керук. Тщедушный, с грязными космами, он полусидел, заломив руки, и молил Говорящего с Отцом узреть, насколько же его голова чиста и в ней попросту не может быть воспоминаний о содеянном. Позади него выстроились в дугу угрюмые воины, держащие ладони на рукоятях своих акинаков. Немного поодаль неприязненно щурился Мокни — молодой жрец, что жил по соседству с погибшими. Это он ближе к ночи разглядел в своем оконце Керука, который тащил волокушу с компостом, как вдруг решил передохнуть прямо напротив жилища Долгого Ветра. Кто бы мог подумать, что этот невзрачный человек, мусорщик, вовсе не устал, а замыслил такую грязь, которую даже в его работе еще нужно суметь отрыть из горы испражнений.

Матаньян-Юло дал знак и пара жрецов поднесли ему и стонущему Керуку железные обручи. Два обруча грубой ковки с неуклюжим сварным швом, но божественного происхождения. Судья водрузил его себе на лоб с таким видом, будто это было короной. Подозреваемый судорожно последовал его примеру.

— Откройся своему Отцу, — прогремел Говорящий с Отцом. — Открой нам свои мысли. Вспомни, как же все было на самом деле!..

— Я просто проходил мимо дома великого жреца, клянусь костями!..

Судья закатил глаза, и его содрогнуло. Жрецы — оба тонкие, слащавые юноши, один с надменным лицом, а второй с пухлыми, будто капризными губами, — почтительно застыли по бокам от него. Народ на уступах зашушукался.

— Эх, не решился бы я лезть в его грязную голову, вот честно… Не отмыться ж потом…

— Как будто ты бы смог… Только Говорящему с Отцом это под силу!..

— Кто объяснит — зачем так рисковать головой⁈ В яму убийцу, зачем нам этот суд…

— Хоть бы он не отравился мыслями этого навозника… Он же наших детей воспитывает, вдруг и сам таким станет…

Венчура, до которого доносились эти взволнованные шепотки, сконфуженно кривил губу — ему нередко было стыдно за своих соплеменников. Видели они только то, что им показывали. Собственные рассуждения в своей голове они допускали с величайшей неохотой.

Говорящего с Отцом согнуло, будто готового сблевануть, а затем выгнуло так, что зрители ужаснулись за его хребет.

— Я вижу… Я вижу… Отец… — невнятно, но громогласно запричитал он.

Голова судьи была будто безжизненно запрокинута, но руки стали совершать осмысленные действия. Они несколько раз яростно провели по воздуху чем-то невидимым, будто зажатым в пальцах, а затем ноги судьи начали дергаться, будто он с кем-то страстно совокуплялся…

— А-а-а… А-А-А!.. — стенал Матаньян-Юло с запрокинутой головой. Зрители на уступах возбужденно бурлили. Керук был в ужасе.

— Нет… Нет, — отрицательно мотал он головой. — Нет!..

— А-а-а… А-А! — судья дернулся в ногах и мелко затрясся, словно от удовольствия, а его рука снова размашисто перерезала воображаемым ножом невидимую шею. Тело Матаньяна-Юло завалилось наземь, и продолжало сотрясаться. Жрецы подбежали к нему и поскорее стянули с головы железный обруч.

— Ф-фу, — отплевывался Говорящий с Отцом. — Прекратите это!.. Уберите от меня… Не заставляйте это больше смотреть…

Народ вокруг арены вскочил на ноги и заревел многочисленными голосами.

— Насильник! Убийца! Казнить!

Матаньян-Юло, все еще нетвердо стоявший на ногах, вскинул ладонь к темнеющему небу, призывая молчать.

— Мы все с вами поклялись защищать и уважать старых и немощных… Их плоть скрипит и готова отвалиться заживо, но их кости крепки, подобно чугуну… Нет никого чище и благороднее… Никто из вас!.. И даже я не настолько приближен к первозданной сути Отца, как старые люди, и особенно кости наших предков… Так скажите же мне, достойные сыны и дщери… Кем же надо быть, чтобы надругаться над старческим телом?

— Насильник!.. Насильник!.. Казнить!..

Один из стоявших позади отнекивающегося Керука воинов, по прозвищу Замечающий Красоту, глупо заухмылялся, перекинувшись плотоядным взглядом с парой своих братьев.

— Отец открыл глаза нам на то, что этот жалкий человек не только вор, убийца и насильник, но и лжец!.. Так что же вы прикажете с ним делать?..

— Казнить!.. Казнить!.. Казнить!..

— Этого не может быть, великий, — молил Керук судью, пытаясь подползти к его ногам. — Это какая-то ошибка… Я этого не делал!..

Замечающий Красоту подскочил и с гаком топнул по его спине. Керук с криком растянулся, и его оттащили за шкирку обратно. Зрители одобрительно заулюлюкали.

— Казнить!.. Казнить!..

Судья издал долгий, певучий звук, от которого все блаженно затихли.

— Кто мы, чтобы вершить суд над одним из сыновей Отца? Родиться, чтобы умереть? Разве для этого Отец одарил его костью, а Мать облегла их своей плотью? Мы вправе только отобрать свободу у блудного сына, чей дух затерялся в первобытной тьме и крови его старших братьев. Он уподобился животным, поддавшись желанию убивать и сношать. Но в наших силах вернуть его на путь истины. У Отца каждый его сын на счету, даже самый жалкий и заблудший, — Матаньян-Юло перевел пылающий взор на стоящего на коленях насильника, — Керук. От имени Отца, я приговариваю тебя к освобождению железа. Не по твоей воле, а по решению суда. Не за благодать, а за прощение. Ты искупишь свою пакость за столько зим, сколько пальцев на твоих окровавленных руках. Благороднейший из всех возможных труд отмоет из-под твоих ногтей грязь, а шлак из твоих костей выпарится достаточно, чтобы мы тебя простили…