Андрей Низовский – Пороховой погреб Европы (страница 74)

наличие общей со славяноязычными народами лингвопсихологической картины мира, причем особенно близкой тем балканским народам, которые имеют одну графику письма — кириллицу;

наличие общей для абсолютного большинства балканских народов культурно-религиозной системы идентификации — православия;

давние исторические культурные и политические связи с балканскими народами, зафиксированные в положительных или нейтральных образах-архетипах по отношению к России, по крайней мере, как государства, присутствие которого на Балканах необходимо для поддержания баланса этнокультурных отношений и баланса внутренних и внешних сил в регионе;

общие проблемы/вызовы социокультурного развития: выход из системного кризиса, поиск новых ценностных ориентиров, преодоление комплекса догоняющего как результата периферийного положения в европейском культурном пространстве, преодоление исторических стереотипов восприятия Запада как абсолютного зла или враждебного мира, формирование толерантных стереотипов восприятия внешнего мира и угроз как вызовов, требующих ответов продвинутого уровня, то есть повышения разнообразия внутренних и внешних коммуникаций, повышения конкурентоспособности своих государств.

Следует также учитывать, что каждый отдельный балканский народ имеет ограниченное поле для культурного самовыражения. Более того, его культура в условиях растущей западноевропейской, а главное, американской геополитической экспансии все более подвергается ассимиляции. И если в настоящий момент это не воспринимается столь трагично, ибо компенсируется ожиданиями политической и финансовой поддержки, то в будущем неизбежно появление стремления возвратиться к своим славянским корням как реакции на ассимиляцию. Это предполагает, что Россия могла бы предложить Балканам свое культурное пространство для сохранения и реализации своей славянской и православной идентичности. Россия должна быть готова оказать информационную поддержку, выраженную в соответствующей культурной политике. Это соответствовало бы и той тенденции в международных отношениях, которую в 1970-е годы французы охарактеризовали следующим образом: территории теперь завоевывают с помощью культуры.

Хотя выше и говорилось о том, что панславистская доктрина исчерпала себя, но только в ее упрощенном геополитическом контексте. Культурный потенциал ее достаточно велик. Продвижение Россией на Балканы своих культурных программ, способствующих развитию славянских языков и культур и их взаимодействию, позволило бы остаться ей не только в пространстве своего национального мифа, но и в реальном геополитическом пространстве. В то же время неославизм балканской политики России может быть продуктивен, если станет частью ее политики интеграции в европейское культурное пространство.

НЕКОТОРЫЕ УРОКИ КОСОВО ДЛЯ РОССИИ

Вокруг косовского конфликта возникло активное информационное поле. В этом поле сталкивалась не только информация, созданная в соответствующих подразделениях, которые призваны осуществлять информационно-пропагандистскую поддержку политическим и военным действиям своих государств. Ситуация в Косово использовалась и используется до сих пор для представления и защиты своих ценностей широким кругом государств и политических организаций и движений, находящихся далеко за пределами Балкан. Здесь циркулировали и самые разнообразные оценки происходящего, которые выражали то или иное понимание ситуации как определенного результата развития мира, международных отношений и внешней политики после окончания «холодной войны», а также прогнозы на будущее. Для одних активность албанцев Косово и выбранные ими методы стали стимулом для активизации своей деятельности по национальному самоопределению, поводом для постановки вопроса о создании собственного государства. Других привлекли методы решения конфликта, выбранные НАТО. Для России югославский кризис и участие в конфликте в Косово лишь череда событий и ее попыток после окончания холодной войны найти свое место уже в новом качестве.

Пессимисты в России видели в косовском кризисе канун Третьей мировой войны. Среди них были и те российские политики, которые приложили руку к тому, чтобы эта война действительно началась. Речь уже не шла о выходе России из кризиса, повышении ее конкурентоспособности или даже укреплении СНГ. Вопрос ставился в другой плоскости: остановить любой ценой (вплоть до использования ядерного оружия) «империалистические» силы Запада. Они настаивали на военной и технической поддержке Белграда, заключении союза с Югославией или создании союза в составе России, Белоруссии и Югославии. Такую позицию можно отнести к типу «ценностно-ориентированного действия «донкихотского толка».[93] При этом наличие или отсутствие необходимых ресурсов не принимается в расчет, ибо ценности отождествляются с ресурсами и становятся источниками силы, а решение принимается на основе ценностно-образного представления о конкретной ситуации. Если же говорить о косовском конфликте, то образ врага и «славянские ценности» определяли готовность ряда политических деятелей объявить войну НАТО, не сообразуясь с реальными возможностями России и катастрофическими последствиями этого шага.

Оптимисты предлагали использовать сложившуюся ситуацию, чтобы консолидировать общество перед внешней угрозой. Среди оптимистов были и такие, которые считали, что неудачный для НАТО исход военной, а затем и последующей миротворческой операции резко снизит авторитет этой организации в мире, а значит, будет играть на пользу России.

Одновременно некоторые российские аналитики сосредоточили свои усилия на прогнозах будущей модели мира после косовского кризиса, так как видели в действиях НАТО попытку США с помощью этой организации заложить основы нового мироустройства. Какого? Определенной ясности пока не было. Хотя проще было бы сказать, что Вашингтон в противоположность выступающей за многополярный мир Москве стремится к однополюсному миру, абсолютной гегемонии или мировому лидерству. Действительно, в американских кругах есть те, кто считают, что только абсолютное лидерство США в мире является гарантией реализации национальных интересов и основным условием международной стабильности. В этом, конечно, можно увидеть некий зловещий заговор против России или всего мира. Но, скорее всего, разница в геополитическом статусе с другими государствами, в том числе и Россией, объясняется реальным финансовым и технологическим могуществом США.

Таким образом, вопрос о месте России в будущем связан с проблемой поиска ответа на американский вызов. Но вряд ли при этом возможно воспользоваться опытом периода «холодной войны», что определяется отсутствием адекватных ресурсов и современных технологий их воспроизводства. В настоящее время основным ресурсом, определяющим поступательное, продвинутое развитие, является создающий инновационную информацию человек. Соответственно усилия лидирующих государств направлены на систему образования, которая, работая на опережение, формирует человеческие ресурсы.

Суть американского вызова, как представляется, не в военном превосходстве и военной экспансии НАТО, а в 200-летнем развитии американского общества и американской культуры. Более того, при всей значимости американского фактора, для России главным является не проблема ответа непосредственно на вызов США. Ей прежде всего необходимо определить собственную систему ценностей.

Другое дело, что внешняя политика и дипломатия России представляет собой в той или иной степени упорядоченный ряд коллективных и личностных решений. Одновременно последние находятся под воздействием исторического фактора, выступающего как определенная система культурно-психологических архетипов и стереотипов восприятия российским обществом и его политическими элитами окружающего мира. В этой системе образ США занимает особое место. Это определяется тем, что американское государство являлось в период «холодной войны» главным противником СССР как в геополитическом, так и идеологическом отношении. Для постсоветской России США продолжают оставаться олицетворением внешней угрозы вообще.

Антиамериканизм как особое социально-психологическое явление, доставшееся в наследство от СССР, еще довлеет над политическим сознанием России и не способствует сосредоточению усилий на решении реальных проблем социальной модернизации нашей страны. Причем если в советский период еще можно было говорить о четко выраженных ценностях в политике, которые в какой-то степени могли конкурировать с американскими, то сейчас национальная система ценностей России находится еще в процессе формирования, поэтому можно видеть, как мятущееся сознание подталкивает политиков к стереотипному воспроизведению поведенческих схем. Не говоря уже о том, что антиамериканские настроения используются определенными политическими кругами в чисто конъюнктурных целях борьбы за власть.

Зацикленность российских элит на американском факторе в ее американофильском и американофобском вариантах мешает системному восприятию внешней среды. В частности, антиамериканизм фактически продолжает утверждать в обществе идею абсолютного антагонизма России и Запада.[94] По мнению специалистов, советский и российский американизм является компенсаторной идеологией страны догоняющего развития.[95] Так, даже те политические силы, которые отличаются ярко выраженным антиамериканизмом и твердят об особом пути России, постоянно обращаются к американскому опыту внутренней и внешней политики. Причем скорее можно говорить не о заимствовании (что вполне возможно и при определенных условиях положительно необходимо), а о стремлении оправдать те или иные действия. Мол, и они так делают. Порой за всем этим просматриваются интересы лишь отдельных элитных групп, например, ВПК. Что же касается использования чужого опыта, то нередко бывает, что это не всегда дает положительные результаты. Вот тогда на первый план выступает антиамериканизм как радикальная форма изоляционизма, автохтонных, автаркических традиций и тенденций.[96]