Андрей Никонов – Личное дело (страница 15)

На предплечье у Ляписа было два следа от укола, оба свежие, сколько переводчик себе вколол, и что именно, Травин определить не мог, но явно больше, чем обычную дозу. Кроме этих следов, других не было, наркоманы кололись часто, и начинали с небольших доз. Хозяева притонов следили за тем, чтобы их клиенты не померли раньше времени, а приходили снова и снова. Значит, Ляпис или был новичком, не рассчитавшим свои возможности по неопытности, или ему кто-то помог. Если второе, то первую дозу вкололи, чтобы допросить, а следующую — чтобы прикончить. И если хозяева дома с этим как-то связаны, то скоро клиента хватятся, и начнут искать. Он прислонил рябого к памятнику, оказавшемуся поблизости, кое-как вытер пальто от слизи, и пошёл обратно, к дому на Московской.

Извозчиков рядом с подъездом поубавилось, стояла одинокая коляска без извозчика. Травин толкнул дверь, зашёл внутрь, оказавшись в прихожей. Здесь на скамеечке сидел то ли китаец, то ли кореец, а может и японец, хотя их после интервенции мало осталось, молодой парень с широкими плечами и наколкой на шее. При виде Сергея он приподнялся, оскалил зубы и протянул руку. Травин вложил туда рублёвую бумажку, но привратника щедрость гостя не впечатлила.

— Приглашение, гражданин, — сказал он на чистом русском языке, пряча целковый в карман, — пожалуйте предъявить.

— Это ведь столовая? Очень хочется есть и пить.

— Здесь национальный клуб Пхунмуль, только для членов профсоюза.

— Что за клуб?

— Корейская народная культура, обычаи, танцы национальные, но для начинающих есть и североамериканские, и европейские, — охотно объяснил азиат, — национальная политика нашего пролетарского государства поощряет. Ведём запись среди интересующегося населения.

Из-за двери доносились звуки чарльстона.

— Я бы хотел записаться.

— Вы из ткачей или кожевников?

— Есть разница?

— Конечно, оформите профсоюзную книжку, и милости просим. Профсоюз ткачей или кожевников. Но сейчас свободных мест нет, — азиат попытался изобразить печаль, он опустил глаза и оттопырил нижнюю губу, — приходите осенью, товарищ, но лучше в августе, помещение маленькое, желающих много, у нас разрешение от культпросвета имеется, не сомневайтесь.

Травин не сомневался. Что может быть культурнее, чем вечером посидеть со стаканом разведённого спирта, накуриться до полуобморочного состояния, а потом подняться на второй этаж и там, в компании проститутки, продолжить свой пролетарский досуг. Он потоптался на месте, прикидывая, стоит ли заставить пропустить себя, потом махнул рукой и вышел обратно на улицу. Можно было перехватить одного из гостей, и вытрясти у него приглашение, но азиат, похоже, на это уже не купится.

Ляписа так никто и не хватился, Травин успел продрогнуть и выкурить с десяток папирос, простояв напротив дома не меньше часа. Труп сидел на том же месте, Сергею ничего не оставалось, как отправиться домой. Ниточка к убийце Петрова надорвалась, хоть и не до конца.

Тело Ляписа в половине седьмого утра обнаружил кладбищенский сторож, переводчик сидел на могиле Льва Пушкина, внучатого племянника поэта, прислонив голову к каменной плите. До управления уголовного розыска сторож добежал за несколько минут, громко топая подкованными сапогами по мостовой, доложился дежурному милиционеру, а тот позвонил агенту Леониду Гришечкину, который жил неподалёку, в доме 21, где провёл своё детство знаменитый советский писатель Александр Фадеев. У старшего брата Гришечкина, секретаря городского исполкома, стоял телефон.

— Убийство, — коротко сказал он, передавая Леониду трубку.

Агент угро выслушал дежурного, сказал, чтобы тот послал вестового к Туляку, на Комаровского 9, и подготовил машину, что сам будет через пять минут, быстро облился водой, натянул рубаху и пиджак, сунул ноги в сапоги и прихватил со стола свёрток со вчерашними пирожками. День обещал быть напряжённым.

Для Травина день начался с головной боли, её вызвал сон с обрывками воспоминаний, которые промелькнули в голове и почти сразу пропали. Семь лет назад на Карельском фронте, горящая балка, упавшая на голову, начисто отшибла у Сергея память о предыдущих событиях, и теперь любое возвращение в прошлое заканчивалось сильнейшим приступом, который не снимался никакими лекарствами. В это утро, что самое обидное, боль была, а вот само воспоминание исчезло без следа, и получалось, что страдал он понапрасну. В этот раз он изменил своей привычке вставать сразу же, и лежал ещё минут пять, из полудрёмы молодого человека вырвал топот ног за стеной и звук хлопнувшей двери. Травин зажмурился, любуясь вспышками в глазах, выполз в коридор, и наткнулся на Фёдора, который торопливо собирался.

— У тебя такой вид, словно ты вчера перебрал, — Туляк пригладил рукой волосы, надел фуражку, и принялся натягивать сапоги, — бледный как смерть.

— Ага, последствия контузии, — Сергей вяло улыбнулся, посмотрел на часы, — у вас рабочий день в семь начинается?

— Происшествие, — Фёдор напустил в голос важности, — тело нашли на кладбище, сейчас машина заедет.

— На каком кладбище?

— Да тут рядом, у церкви обновленцев, которая Покрова, за ней кладбище идёт городское, вот там и обнаружили.

Кого именно найдут сотрудники уголовного розыска на кладбище, Травин догадывался, подумал, что ему тоже надо проведать мертвеца, только не сейчас, а позже, когда его осмотрит судебный медик-эксперт. Во Владивостоке это был некто С. В. Виноградский, и судя по телефонному справочнику, проживал он неподалёку, на Суйфунской улице, в доме 24, аккурат возле насосной станции.

Федя смотрел на Травина, видимо, ожидая вопросов — обычно обыватели трупами очень даже интересуются. Сергей открыл рот, чтобы спросить что-нибудь банальное, но за окном раздался звук клаксона, Туляк подпрыгнул, и бросился бежать, было слышно, как топают подошвы по лестнице.

Молодой человек покачал головой, и собрался идти к колодцу, чтобы утопиться, или по меньшей мере остудить голову. Предстояло помахать метлой, а потом улучить момент и порыться в квартире Ляписа, и тут он заметил, что дверь в комнату Фёдора приоткрыта. Агент уголовного розыска так торопился, что даже оставил ключ в замке.

— Непорядок, — произнёс Сергей, заглядывая к соседу.

Комната Туляка была побольше той, которую снимал Травин. Здесь стояли шифоньер с небольшим зеркалом и четырьмя ящиками, узкий платяной шкаф, письменный стол с креслом, и кровать с никелированными шишками. Ящик шифоньера был открыт, оттуда вылез носок, но сил, чтобы сбежать совсем, у него не хватило, он так и висел на краю. На письменном столе разложили фотокарточки, Сергей подумал, что, наверное, это не его дело, интересоваться чужой жизнью, но тем не менее сделал два шага вглубь комнаты. О соседе из уголовного розыска следовало знать побольше, на всякий случай.

С карточек на Травина смотрело знакомое лицос тонкими губами, высокими скулами и раскосыми глазами. Туляк был хорошим фотографом, он смог передать и испуг, и смущение, и вызов в глазах, такую карточку хоть на стену вешай. На щеке у Веры Маневич появился синяк, рядом лежал сделанный крупно снимок руки, с пятном на запястье, и шею певичке кто-то попортил, но даже избитой она выглядела привлекательно. Однако, ещё позавчера кожа Веры была чистой, без следов насилия. Она сказала, что поёт в понедельник и четверг днём, а в среду и субботу по вечерам, и наверняка на сцену с такими фингалами сегодня не выйдет. Сергей закрыл дверь Туляка на ключ, ключ положил на пол возле входа, словно тот вывалился из кармана агента, вернулся к себе в комнату, развернул купленный на вокзале свежий, 1929-го года, план Владивостока, выпущенный горкомхозом, с координатной сеткой и списком улиц, и отыскал Телеграфный переулок, где, по словам Маневич, она жила. Переулок обнаружился между улицами Володарского и Всеволода Сибирцева.

На фотографиях Вера явно была живой, скорее всего, женщина напугана и думает, куда бы скрыться, если уже это не сделала. Если продолжать мыслить логически, от Маневич что-то хотели получить, и она либо это отдала, либо не знала, где эта вещь или предмет находится, и преступника это устроило. А поскольку напали на Веру после того, как она заходила в номер Петрова, этой вещью вполне могла быть записная книжка в чёрном кожаном переплёте, которая вместе с деньгами сейчас лежала на чердаке дома по Пекинской улице, аккурат напротив японского консульства. Что самое неприятное, со смертью Ляписа других источников информации, кроме избитой Маневич, у Травина пока что не было.

Наверное, ранним утром делать визит малознакомой женщине считалось неприличным, но Сергея вопрос этикета занимал меньше всего, он оделся, свистнул Султана, который дрых под кроватью, и вышел на улицу. Головная боль почти прошла, напоминая о себе тяжестью в висках и онемением возле глаз.

Агент уголовного розыска Гришечкин не пытался связать мертвеца на кладбище с избиением Веры Маневич, к тому же характер смерти, на первый взгляд, был ненасильственным. Свежие следы укола на предплечье, синюшная кожа, запах рвотных масс — неизвестный гражданин, похоже, шёл из какого-то притона, и по дороге скончался. Если его и били, то в грудь, уж очень странно она выглядела, словно вдавили чем-то, но Гришечкин гадать не любил, для этого существовали судебный эксперт и следователь.