Андрей Никонов – Артист (страница 48)

В-третьих, Липке не в первый раз похищал людей, ходили слухи среди деловых, что приторговывает он молодыми хорошенькими барышнями, отправляет в Персию и Туркестан, где белокурые красавицы ценятся чуть ли не на вес червонцев. В-четвёртых, дела Липке похищениями людей не ограничивались, они торговали артельными изделиями, проворачивали какие-то дела с нэпманами и держали катран неподалёку от «Бристоля», где раздевали приезжих, иногда до нитки. Тех, кто был слишком удачлив в игре, раздевали в прямом смысле слова. Местных жителей банда не трогала, и вообще, по словам Пеструхина, дела Липке вёл так тонко, что к нему прокурор вопросов не имел. Обитала банда на ферме между Лысой горой и Машуком, заняв бывшую усадьбу купца, сбежавшего вместе с деникинцами. Мартин Липке до революции служил в усадьбе управляющим, а как хозяин исчез, собрал своих родственников, и вместе они организовали сельскохозяйственную коммуну в тех строениях, которые удалось спасти от разграбления. Выращивали в основном свиней, их охотно покупал мясокомбинат. Считай, весь Пятигорск ел колбасу из их мяса.

Панкрат вместе со своим братом иногда бывал на ферме и смог о ней кое-что рассказать. Постоянно там находилось с десяток мужчин, все – вооружённые охотничьими ружьями; работников Пеструхины не видели, туши на телеги им грузили охранники. Дальше склада мясников не пускали, лишь один раз братья прошли в дом, чтобы рассчитаться, деньги у них брал Мартин Липке, начальник коммуны, мужчина лет шестидесяти. Но главным у них был Ганс, который жил в немецкой колонии Бетания.

– Страшный человек, – убеждённо говорил Пеструхин, стараясь не дышать глубоко, чтобы не растревожить щепку в глазу, – такому убить, как раз плюнуть, и не поморщится. Генрих рядом с ним аки ангел, Мартин, отец Генриха, слушается Ганса беспрекословно.

И наконец, в-пятых, за него, Травина, Пеструхину заплатили. Причём согласились только из-за того, что Сергей расспрашивал про артистку и интересовался, куда она пропала. Панкрат, по его собственным словам, отказывался как мог, но Захар заставил взяться за мокрое дело. Пеструхин-старший утверждение это подтвердить и опровергнуть возможности не имел, к этому времени он уже с полчаса как умер. С Генриха Липке братья Пеструхины взяли тысячу рублей, двести забрал Захар, ещё два десятка червонцев Панкрат прогулял, а остальное сохранил. И действительно, в его кармане лежали пятьдесят бумажек с подписью Калмановича, точь-в-точь таких же, какие печатали в подпольной типографии в Пскове, и на сотню мелких купюр. Травин даже проверил, не фальшивка ли, но отличительных признаков на банкнотах не оказалось. Деньги Сергей забрал себе, как-никак их заплатили за его смерть, а исполнители не справились.

– Увижу Генриха – передам, – пообещал он Панкрату. – А почему он сам этим не занялся? Ты же говоришь, убивают они людей?

– Это если к выгоде, а так ручки свои пачкать понапрасну не хотят, – объяснил Пеструхин, – им проще кость кинуть, как собаке, да и личность ты знаменательная, в газетах вон портрет печатали. Он-то, Генрих, даже видеть тебя не захотел, как подхватим, сказал порасспросить и кончать. Так я тебе скажу, сам его порасспроси, вон как с нами сдюжил, эта немчура против тебя кишкой тонка.

Травин так и собирался сделать. Оставалось только дождаться темноты и найти эту ферму, где могли держать Малиновскую и Зою.

Зоя приткнулась в угол клетки, съежившись и обхватив себя руками. Новое место оказалось ничуть не лучше прежнего – большое низкое помещение без окон освещали четыре тусклые лампочки, висящие под потолком. По периметру шли отсеки, каждый огородили решёткой с крохотной дверцей, в которую можно пролезть только на четвереньках. Таких отсеков в помещении было восемь, шесть – пустые, в седьмом прямо на полу, подложив под себя какую-то тряпку, спала женщина, а в восьмом, куда запихнули Зою, сидел счетовод Парасюк. Матвей Лукич выглядел плохо – одежда висела лохмотьями, на лице и открытых частях тела виднелись следы побоев, а волосы подпалили огнём. Увидев, что Зоя открыла глаза, Парасюк раздвинул губы в улыбке. Охранник швырнул ломоть хлеба, счетовод его поймал, начал жадно отрывать зубами кусок за куском и глотать, почти не прожёвывая. В другое время Зоя накинулась бы на него с кулаками. За время, проведённое здесь, Малиновская несколько раз повторяла, что это счетовод заманил их в ловушку, но девушке было не до мести. Второй ломоть хлеба попал ей в щёку и упал на земляной пол, охранник засмеялся.

До прошлой ночи она думала, что самое ужасное в её жизни уже случилось, но оказалось, что худшее ещё впереди. Жилистый старик с ужасным запахом изо рта сначала её избил, а потом изнасиловал. Зоя пыталась сопротивляться, даже поцарапала его, но силы были не равны. Под конец она лежала и позволяла делать с собой всё, что садист пожелает. Сама она хотела одного – умереть. В середине ночи её вытащили из кровати и бросили в клетку, она свернулась на холодном полу в калачик, минут через десять Зою начало трясти. Парасюк храпел, когда пленницу заталкивали в отсек, и проснулся только утром.

Казалось, счетовод чувствует себя здесь как в своей тарелке, после скудного завтрака он подсел поближе и начал что-то говорить. Зоя не вслушивалась, на смену ужасу пришло безразличие и желание остаться одной. Но отдельные фразы помимо воли долетали до её ушей.

– Тут главное вести себя правильно, Зоя Францевна, – распинался Парасюк, – никому не перечить, соглашаться, что бы ни предлагали. А иначе будет совсем плохо, одна женщина вот вчера спорить начала, кричать. Спрашивается, зачем, ведь всё равно никто на уступки не пойдёт. Нет ведь, буянила, требовала отпустить, милицией угрожала. И ладно бы в первый раз, тогда просто могла кнутом отделаться, она ведь и до этого дерзко себя вела, дурочка. Так её ещё раз высекли, и в загон. А знаете, что такое загон?

Зоя не знала и знать не хотела, но Парасюка было не остановить.

– Это, моя милая барышня, свиньи. Они ведь существа всеядные, что дай – сожрут. Ну её и толкнули туда, а нам ворота открыли, чтобы мы слышать могли. Я вам скажу, минуту она кричала, так что душа в пятки, а потом умолкла. Так мало, что сама померла, дура тупая, так нам ещё по десять ударов всыпали, и без ужина. Вы спросите, а где остальные-то?

Девушка ничего не спрашивала. В этот момент она была готова и свиньям на корм пойти, лишь бы всё закончилось.

– Работают, у немцев баклуши не побьёшь. Арбайтен, так сказать. Я тут поговорил с одной, с другой – в основном женщины, из мужчин я один, привозят их насильно, кого получше в доме оставляют, для своих утех, а кто рожей не вышел, те и убираются, и остальную работу выполняют. Как вечер, всех сюда. Кормят, конечно, плохо, сейчас вот хлеб кинули, но могут и расщедриться, даже мясо иногда дают и ботву всякую. Вы, кстати, есть-то не хотите? Тогда я возьму.

Парасюк схватил Зоин завтрак, затолкал себе в рот, он продолжал что-то бормотать и одновременно жевал. Девушка почувствовала, как к горлу подступил тошнотворный комок.

– Даже и не думайте, – забеспокоился счетовод, – если заметят, накажут. Я с вами потом обедом поделюсь, если проголодаетесь. А есть надо обязательно, всё лучше, чем помереть. Глядишь, и выживем, выберемся отсюда.

– Вы-то как здесь оказались? – через тошноту и отвращение спросила Зоя.

– Должок, – Парасюк развёл руками, – в картишки проигрался подчистую и ещё десять тысяч целковых должен остался. Вот, сижу, с мертвеца-то взять нечего, а так потихоньку отдаю.

– Это нас вы из-за долга отдали? – девушка с ненавистью посмотрела на Парасюка.

– Да, пришлось, а что делать, я ведь сбежать хотел, так догнали, помощнику моему шею свернули, как цыплёнку, и мне пригрозили. Они ведь, в сущности, люди хоть и страшные, но справедливые, вот я Варвару Степановну им передал, так мне сразу три тысчонки списали, осталось всего семь. Да и артистке нашей подсобил, её ведь к нам сюда не запихнут, будет на чистых простынях спать, как с царицей возиться станут. Сказали, ценный товар.

– Другой Малиновской нет, чтобы продать, – мстительно сказала Зоя.

– Это верно, но я что-нибудь другое найду, уж не беспокойтесь. Со Свирского денег стрясу, он у меня знаете где, – Парасюк показал кулак, – вот здесь, голубчик. Все его грешки записаны, там уж на семьсот червонцев точно наберётся, а то и побольше. Да, если по нужде захотите, то вон в тот угол, где соломка лежит.

Зоя помимо воли посмотрела туда, куда показывал пальцем счетовод. Над копной с противным жужжанием вились чёрные толстые мухи, и её наконец вырвало.

– Комары, чтоб их, – Горянский ударил себя по щеке, вытер о плащ жирное, набравшееся крови тельце насекомого, – как звери здесь, по золотнику весом.

Травин лежал рядом, всматриваясь через бинокль в очертания бывшей купеческой усадьбы. До забора, окружавшего её, было метров шестьсот. Рядом паслись две стреноженные лошади.

– Пожалуй, пора, – сказал он, – делаем, как договорились. Стреляешь, если только сюда кто-то поедет, пленных пешком не погонят. Если никого не будет, ждёшь. Ну а если стрельба начнётся, поскачешь куда там собирался, в уголовный розыск или ГПУ, им минут сорок надо будет, чтобы сюда добраться, если, конечно, поверят тебе. За час я управлюсь, на рожон лезть не буду, осмотрюсь, выясню, где они женщин держат, и к тебе вернусь. Ты, главное, машину не упусти, она, если что, первая тикать будет.