Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 85)

Солнце словно решило взять реванш за вчерашнее, и даже здесь, в глухом лесу, становилось жарко. Пробиваясь сквозь густую хвою высоких сосен, лучи его играли веселыми зайчиками на причудливом узоре папоротников, на мягкой бархатистости мха, на сухих корявых ветках серого вереска. Одолевают комары – их здесь тучи. Пропитанная влагой земля отдавала ее воздуху обильной испариной, дышать становилось тяжело и трудно. Артюх без устали работал языком, а мрачного настроения, связанного с воспоминанием о смертельной ране Олега Радченко, как не бывало. Командир 173-го уже несколько раз обращал свой взор в нашу сторону. Наконец он спросил Артюха:

– Ты что, никак, знаком с ним, что ли?

– Так ведь училищные кореши, – выкрикнул Артюх, – на одних нарах спали, с одного котла хлебали! – Артюх тут, конечно, прихвастнул – «корешами» мы никогда не были. Ну а на одних нарах – спали.

– Не подведешь, артиллерист, а? – спросил подполковник Рябко каким-то больно уж мрачно-тоскливым и безнадежным тоном.

– Наш полк никогда и никого не подводил. Тридцать шесть рабочих стволов, и огня даем столько, сколько просят, – отвечал я излюбленной фразой командира своего полка.

– Ладно, артиллерист, посмотрим, как ты выполнишь свое обещание.

День клонился к вечеру, а мы все шли и шли вслед за самоходными установками и никак не могли преодолеть эти злополучные семь или восемь километров. Шум и рев моторов, грохот падающих деревьев, ругань людская и ржанье конское, не умолкавшие весь день, довели всех до состояния полного тупого безразличия. Я присел на поваленном бревне. Артюх исчез так же внезапно, как и появился. Рядом со мной, привалившись к стволу дерева, молча сидел радист Семен Соколов, Поповкин с хрустом грыз сухарь, Ярцев дремал, а Сашка Логинов о чем-то шушукался с Васильевым.

Наконец самоходные установки расчистили проход, и полк вышел на проселочную дорогу, идущую строго в южном направлении. Солнце опускалось за деревья, когда мы сквозь редеющие стволы сосен увидели красные домики населенного пункта Инонкюля. Лучи заката окрашивали их в полыхающие тона на фоне искрящейся зелени. Танкисты приглушили моторы. Пехота залегла по опушке леса. Командир полка, офицеры штаба, командиры батальонов и командир самоходок, Артюх и я подошли к кромке леса на безопасное расстояние. Нужно оценить ситуацию и принять оперативное решение. Перед нами почти геометрически правильная поляна, образованная, вероятно, в результате планомерной вырубки. Поляна крутым изумрудным скатом простирается вниз, под гору, вплоть до Инонкюля. Справа поляну окаймляет сплошная стена черно-зеленого леса, слева такая же стена, освещенная лучами заходящего солнца. Внизу, за краем поляны, глухой темно-фиолетовый провал. А там, вдали, на подъеме, горящие оранжево-красными бликами домики и сверкающие бело-розовыми пятнами столбы каменной ограды. Это и есть «цель» нашего изнурительного похода, опорный пункт финнов – хутор Инонкюля. Я смотрю в бинокль и не верю своим глазам: никаких ДОТов или ДЗОТов, бронированных колпаков, проволочных заборов, надолбов, траншей нет и в помине. Открыто, не таясь, меж домами ходят солдаты в серо-голубых шинелях и форменных финских каскетках и таскают какие-то тюки и ящики. И никакой спешки, паники или признаков бегства.

– Где этот минометчик? – слышу я грубый голос подполковника Рябко.

– Я здесь.

– Вот тебе цель. Видишь? Давай огня. – И он указал рукою вниз – туда, где копошились люди в финских шинелях.

Соколов раскинул антенну и с наушниками на голове ждет моего приказа. Я дал ему знак рукой. Щелкнул переключатель. Соколов привычно продул микрофон и стал вызывать: «Фургон! Фургон! Я ласточка! Как слышите. Я ласточка. Я ласточка. Прием!» Но в наушниках мертвое молчание. Соколов повторил вызов. Фургон не отвечает. Подполковник мрачно смотрит то на меня, то на Соколова. Несколько раз щелкал Соколов переключателем «прием-передача». Эфир молчал.

– Нет связи, товарищ лейтенант, – говорит наконец Семен Соколов, – «Фургон» не отвечает.

– Може, ты волну сбил, – робко заметил Поповкин.

– Да нет, – отмахнулся Соколов, – все в порядке: и волна, и питание, и антенна. Рация работает, а связи нет.

– Вызывай снова, – говорю я.

И Соколов, щелкая переключателем, все пытается уловить знакомый голос своего напарника Шепелева.

– Ну что? – спрашивает подполковник Рябко, и в глазах его сверкает злой огонек. – Вот она, ваша помощь. Дармоеды. Убирайся, чтобы духу твоего тут не было.

– А что ты на них смотришь? Дай я им мозги провентилирую.

Я оглянулся. На меня нагло смотрела вертлявая подвыпившая баба в ладном кителе с лейтенантскими погонами, в синих галифе и хромовых сапогах на каблуке. Рожа омерзительная: глаза ядовито подведены, волосы крашены красным стрептоцидом, каракулевая кубанка лихо сбита набок, толстые губы обведены помадой. Увидев эту бабу, Семен Соколов беспомощно заморгал глазами и как-то очень по-детски разинул рот.

– Уйди! – взревел Рябко. – Без тебя тошно!

– Что ты раскис, – напирала крашеная баба, – на хера тебе эти сопляки, у тебя ж танки. Сажай десант! Я сама их поведу! – И баба побежала вертлявой пьяной походкой к самоходкам, взобралась на броню и, выхватив небольшой браунинг, истерически заорала: – Братва! За мной!

– Кто такая? – тихо спросил я у Артюха.

– Да, б… полковая, – смеясь, ответил Артюх, – весь полк ее дерет. Иногда и командиру перепадает.

Оставшись один и наблюдая за Рябко, я понял: он готовится атаковать хутор Инонкюля силами только пехоты и самоходок без артиллерийской подготовки. Меня охватил ужас. Я отдавал себе отчет в том, что нам могут припаять срыв артиллерийского обеспечения, а в случае неудачи и всю вину свалить на нас. То есть на меня лично. Я вижу: самоходки, стреляя на ходу, вырвались из леса и пошли под гору в лощину. Пехота, прижимаясь к машинам, бежала следом. На броне головной самоходки красовалась пьяная вертлявая баба. Смотря на нее, я испытывал щемящее неосознанное чувство непонятного мне страха, предчувствие чего-то ужасно-непоправимого, что я относил непосредственно к себе. Соколов с наушниками на голове смотрел на меня в состоянии прострации. Но почему так тихо? Неужели бой не состоялся и противник отошел? В подавленном состоянии спускаемся в лощину. Вот и хутор Инонкюля. Свежие воронки, несколько человек убитых в серо-голубых шинелях. На лицах окружающих меня солдат из пехоты я замечаю выражение застывшего ужаса. Гнетущей подавленности. Это состояние, когда в доме покойник.

«Что со мной? – думаю я, ворочая во рту воспаленным языком и стараясь остановить мелкую, дробную дрожь во всем теле. – Уж не заболеваю ли я снова?» Но я также понимал и то, что меня уже начинает занимать не столько мое собственное состояние, сколько странная реакция окружающих. Вначале я предположил, что это мое личное болезненно-субъективное впечатление. Потом убедился в том, что именно вокруг меня происходит что-то неладное, что-то такое, чем все вокруг в высшей степени озабочены. И мне вдруг начинает казаться, что всеми, кто тут есть, овладела какая-то «страшная сила», олицетворением которой стала пьяная крашеная баба в офицерском кителе с игрушечным браунингом в руке.

– Товарищ лейтенант, – шепчет мне в ухо Семен Соколов. Язык его плохо ворочается, а карие глаза смотрят в разные стороны и кажутся ненормальными, – энти-то, что на танках, по своим врезали.

– Что? – выкрикнул я и почувствовал, будто током дернуло. – Ты что несешь?! С ума спятил?

– Солдаты-то энти не финские были. А нашинские. Говорят, вроде как с триста четырнадцатого, што ли?

– Говори: откуда узнал?

– А вон все говорят. Склады тут финские с барахлом разным. А солдаты-то энти со второго эшелона и понадевали на себя, кто что ухватил. Сукно-то на шинелях что надо, не то что наше. Да и новое совсем. А те, что с бабой-то пьяной, и влепили по ним с самоходок.

Слова Семена Соколова били мне по мозгам разрядами какой-то изощренной пыточной машины. Но они же и вывели меня из оцепенения. Оставив солдат у какого-то домика, с одним лишь Квасковым, отправился я на поиски кого-либо из офицеров, способных прояснить ситуацию. Навстречу шел капитан 314-го стрелкового полка. Он-то и сказал мне, что в середине дня финны, не принимая боя, отошли на запад и что преследование противника по Приморскому шоссе ведет 176-й полк 46-й дивизии. А 314-й, участвовавший во вчерашнем бою, выведен во второй эшелон.

– А минометный полк, товарищ капитан, вы, случаем, не видели?

– Видел я, как машины с минометами пошли следом за семеновцами. Мы так 176-й прозываем – им майор Семенов командует. А вот твой ли то полк, лейтенант, минометный? Не знаю.

– И еще, товарищ капитан, вопрос: кто эти солдаты были в финских шинелях, которых мы с горы видели?

– Склады тут финские остались. Белья до шута, сапог на целую дивизию хватит, куртки кожаные, шинели и прочее. Интендантство лапу наложило, прислало трофейную команду, а они вон все и вырядились.

Вот все и прояснилось. Какой-то ужасный кошмарный фарс. Докладываться подполковнику Рябко я не стал. Артюха более не видел. Хотелось поскорее и подальше уйти от этих злополучных мест. Перейдя через речку Инойоки, мы пошли на запад по Приморскому шоссе. У моста валялись рогатки из колючей проволоки, а из амбразуры ДОТа торчал исправный пулемет. Команда из двух-трех человек могла бы прикрывать отход в течение длительного времени. На всякий случай я приказал разведчикам вынуть затвор из пулемета и бросить в реку.