Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 84)
Кто пришел – не помню. Слышал только голос: «Немедленно в санчасть».
Полк стоит на улицах Райволо. Шатаясь, словно пьяный, я иду в сопровождении двух солдат по направлению к санитарному фургону. Врач полка, капитан медицинской службы Орлов, сильно навеселе, говорит какие-то пошлости. Отстранив его рукой, с помощью солдат влезаю в фургон и буквально падаю на носилки. Катя Видонова расстегивает ремень, снимает сапоги, прячет револьверную кобуру.
Очнулся я от тряски. Мы едем. Но где, куда, зачем – мне это как-то все равно. Закрыв глаза, я вижу – отчетливо вижу, как самоходка СУ-152 своим шестидюймовым стволом крушит «драконовы зубья». В пробитую брешь ринулась тридцатьчетверка. Лавируя между надолбами, она подбирается к амбразурам массивного ДОТа. Омерзительно скрежещут траки, с диким визгом царапаясь о гранит. Орудие танка нащупывает амбразуру: один снаряд, другой, третий. Тут снаряд финской противотанковой пушки перебивает правую гусеницу. Волчком завертелась тридцатьчетверка, огромной металлической змеей вырвалась из-под нее порванная гусеница и с визгливым грохотом рухнула наземь. Машину заклинило в надолбах, а раненый, скособоченный танк развернул башню и сделал несколько выстрелов. Но вот финны попали в бензобак, сверкнуло пламя, и в серое небо взметнулся столб черного дыма. Вскоре стали рваться снаряды внутри танка. Черный дым гнало в нашу сторону. И вот теперь, лежа на носилках в санитарном фургоне, я все еще ощущаю этот душный запах гари и паленого человеческого мяса. Мне становится дурно. А из мрачного тумана наплывает на меня круглая физиономия молодого парня-танкиста. У парня белесые ресницы, белесые брови, серые-серые глаза, большой пухлый рот и редкие зубы, конопатый нос вымазан мазутом. Шлем сдвинут на затылок и открывает короткий ежик белесых волос. Парень что-то делает около своего танка, а затем, обращаясь ко мне, говорит:
– Во, чё делать-то, все траки мозгами заляпал.
Меня начинает тошнить. Катя Видонова дает мне что-то выпить, и я проваливаюсь в некое небытие.
Серый, мокрый рассвет. От сырости отволгла гимнастерка, стала неприятно влажной… Бьет озноб, попадая, как ни странно, в ритмику артиллерийского грохота. Привыкнув к шуму, я начинаю дремать и не замечаю, как вдруг стало совсем тихо, ни единого звука. А какое сегодня число? И сам себе отвечаю: четырнадцатое.
Но почему вдруг стало так тихо-тихо? Прошло какое-то время, и застучал пулемет, за ним другой, третий, как бы обгоняя друг друга. Застрекотали автоматы, и финская артиллерия стала бить по нашей стороне.
Появляются первые раненые. Орлов с фельдшерами занимается их первичной обработкой. Большинство раненых – из пехоты. Я лежу на своих носилках под тентом палатки. Голова налита чугунной тяжестью, глаза застилает туман, руки-ноги будто напиханы ватой. Катя меряет температуру, качает головой и говорит: «Под сорок». А где-то далеко-далеко бьют бутылки, много-много бутылок. Соображаю – пушки прямой наводки. Нет!.. Нет!.. Это чья-то огромная волосатая рука поднимает огромную тяжелую бутылку зеленого стекла и… хрясь ее о камень… А потом еще и еще… Через равные промежутки времени.
Туман несколько проясняется, голове становится легче. Ухо улавливает разговор – голоса где-то совсем рядом за брезентовым пологом палатки.
– Бугор, понимаешь, бугор, – долетают отдельные фразы, – трава на нем, на бугре-то, кусты разные… Бугор, стал быть, как бугор… А в нем щель и пулемет… С трех метров не видать… Он-то, гад, меня и резанул.
Нудно тянется время. Раненых отправляют в госпиталь машинами.
Но прибывают новые. А я лежу и слежу за тем, как падают капли с краев брезентового полога палатки. В середине дня ухо мое улавливает слова «контратака» и «кавалерия». Веки налиты свинцом, и глаза все время как бы меняют фокус. Что это? Я отчетливо слышу звуки нарастающего топота конницы… Я вижу коней рыжей масти и финских кавалеристов в голубых мундирах с белыми бранденбурами… Лавина кавалерии надвигается, а я не могу сдвинуться с места… И лежу я на дне траншеи, а надо мной, как в кино, мелькают конские ноги с ясным очертанием отблесков сверкающих подков… Это конная атака пронеслась в наш тыл, соображаю я, – они же сомнут батареи нашего полка… Почему я не предупредил Шаблия, что кавалерия страшнее танков?! Пот крупными каплями скатывается со лба, взмокли затылок и шея. И я постепенно прихожу в себя. В палатке появляется фельдшер Сашка Блювштейн, длинный, нескладный и косоглазый.
– Ну как? – спрашивает он меня.
– А где кавалерия? – задаю я ему встречный вопрос.
– Какая кавалерия? – спрашивает Блювштейн.
– Та, что в контратаку ходила?
– Драгуны-то эти?.. Так они даже через этот ручей, как его… Вильмен-Суйоки перейти не смогли…
– А кони?.. Рыжей масти кони?!.
– Какие кони?.. Что ты выдумал?.. Они в пешем строю наступали. Так, по крайней мере, я слышал от раненых.
О боже!.. Но откуда же голубые мундиры с белыми бранденбурами? Ведь я же их видел?! Видел… Видел… действительно, я их видел в одном из журналов, обнаруженных мною на хуторе Куссеина.
– Раз так, – говорю я Орлову, – отдавай мой револьвер и я пошел на передовую.
На командно-наблюдательном пункте полка шли последние сборы – командир и батарея управления готовились идти вперед.
– Выздоровел? – обратился ко мне майор Шаблий.
– Выздоровел! – отвечал я с напускной бодростью.
– Тогда за работу, нечего филонить. А то вчера, – и Шаблий весело засмеялся, – тебя не было, так Федоров меня к финнам завел. Повел он меня на НП. Артподготовка уже началась. Вышли мы на поляну из лесу, пересекли ручей. Спрашиваю: «Где НП?» – «Сейчас, – говорит, – придем». Смотрю, а перед нами надолбы и снаряды нашей артиллерии тут же ложатся. Глянул, а в бугре амбразура метрах в десяти. Из нее по нам из пулемета как врежут. Слава богу, не попали! Мы назад. Вышли на батальонный НП 173-го полка. Мы оказались впереди них метров на сто. Капитан, командир батальона говорит мне: «А я, товарищ майор, подумал, что вы решили ДЗОТ подорвать или своим телом амбразуру закрыть».
А теперь бери карту. Смотри: мы поддерживаем 173-й полк 90-й дивизии. Прорвав оборону, дивизия выходит на оперативный простор и наступает в направлении населенного пункта Инонкюля. Но командование решило этот населенный пункт в лоб не брать, а послать 173-й полк в обход, усилив его самоходными установками. Предполагается, что с севера не должно быть сильных оборонительных сооружений: там естественное прикрытие – лес, горы и болота. Нашему полку по такой местности не пройти, да и особой необходимости в том нету. Полк будет занимать боевой порядок с фронта, вот здесь: между дорогами, севернее хутора Ино. В обход с пехотой пойдешь ты. Тебе поручается вызывать огонь по первому требованию пехоты и управление огнем всего полка с фронта. Понял?
– Да! Товарищ майор, понял!
– Тогда все! Бери радистов, разведчиков и рысью догоняй пехоту. 173-й уже, поди, на марше.
Сквозь густую лесную чащобу продирается 173-й стрелковый полк. Две самоходки своей могучей стальной грудью пробивают дорогу: валят деревья, подминают подлесок и кустарник. За машинами остается просека, и по ней под надсадные крики солдат измученные лошади тащат пушки полковой артиллерии, повозки с боеприпасами и патронами. Обремененные ношей, нестройной толпой бредут по лесу усталые роты солдат.
Командир полка – сумрачный и неразговорчивый субъект. При моем докладе ему он глядит на меня с каким-то мрачным озлоблением, даже не скрывая своей неприязни. Но тут я совершенно неожиданно наталкиваюсь на Артюха. Вот уж кого-кого, а его-то я никак не ожидал здесь встретить. В училище его почему-то никто не воспринимал серьезно.
– Николаев, Андрюха! – кричит Артюх, и физиономия его плывет в улыбке, становится совершенно круглой и румяной, словно поджаренный блин. Рот растянут до ушей, глаза превратились в щелки. – Ты как здесь?
– Я начальник разведки 534-го минометного. И мы этот полк стрелковый поддерживаем.
– Ты скажи, вот встреча. Ну кто бы подумал. Так ты, значит, начальник разведки минометного? А я адъютант подполковника Рябко, командира 173-го.
Лицо Артюха вдруг резко изменилось, он помрачнел, физиономия из круглой стала угловатой, а глаза в обрамлении густых ресниц показались зловещими.
– Олега Радченко, – как бы силком выдавил из себя Артюх, – вчера в спину садануло. Должно, помрет.
Я не сразу сообразил, о ком говорит Артюх. Не мог я так вот с ходу уразуметь, что моего самого близкого друга по училищу Олега Радченко «в спину садануло». Я не видел Олега полтора года, а вот Артюх видел его вчера, тяжело раненным и, быть может, умирающим.