Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 87)
Нескончаемой лентой тянется Приморское шоссе вдоль пролива Бьерке-Зунд. За окнами кабины то сплошная стена рослого смешанного леса с глыбами замшелого серо-фиолетового гранита, то вдруг открывается морская гладь свинцово-серой холодной воды и туманные очертания дальних островов. Изредка попадаются брошенные хутора, бродит без присмотра скот и – ни одного жителя.
Прибыв в полк, я узнал, как была взята безымянная высота в районе хутора Юкола.
– Я шел в цепи атакующей пехоты, – рассказывает мне Шаблий, – и был свидетелем того, как с ходу захватили огневые позиции финских минометных батарей, тех, что накрыли нас в роще, где вас ранило. Финны не успели уйти. Атака была стремительной. Артиллерия: пушечный Солодкова, 1238-й самоходный Котова, наш минометный, эрэсы дала такой налет, что финны заткнулись. Семеновцы озверели – бой был страшный, яростный, рукопашный. Пленных не брали. Минометчиков этих финских уложили всех до единого. Ты понимаешь: а что было бы, если бы финны захватили нас? Если один легкий финский дивизион привел наших солдат в такую ярость, то каково должно быть финнам от наших шести тяжелых батарей? Ты знаешь, меня ведь Михалкин предупреждал: финны особенно злы на наш минометный полк и специально охотятся за нами.
Итак, смяв опорный пункт финнов на безымянной высоте, державший под контролем участок Приморского шоссе между хуторами Витикала и Юкола, 176-й семеновский полк в тесном боевом содружестве с котовским самоходным и нашим минометным ринулся на прорыв по Приморскому шоссе. Сметая по пути легкие заслоны финнов у Сортавала и Сеивясти, «боевой триумвират» Семенова – Котова – Шаблия подошел к укрепленному району на хуторе Мустаойя. Головным шел первый батальон капитана Комарова – опытного, дерзкого и отважного командира. По собственной инициативе Комаров бросил в бой передовую роту, пробил брешь, а затем, не задерживаясь, ввел в прорыв весь батальон. Семенов приказал ему остановиться и занять оборону, изучить противника. Но Комаров на приказ отреагировал по-своему и стремительно рванул вперед. И «боевой триумвират» вынужден был ускорить наступление всеми остальными своими силами, чтобы закрепить и поддержать боевой успех капитана Комарова.
Пользуясь наступлением сумерек, начальник штаба первый батальона старший лейтенант Рачковский с группой автоматчиков на трофейных велосипедах совершили дерзкий десятикилометровый бросок и заняли один из опорных пунктов оборонительного рубежа Муурило, входившего в состав основной линии Маннергейма, той самой, которую наши войска зимой сорокового года штурмовали не одну неделю. Под прикрытием сумерек группа Рачковского без боя заняла несколько ДЗОТов, один ДОТ и прилегающие к ним траншеи. Оказалось, что отступающие финны даже еще не успели принять боевого порядка на этом рубеже. Рачковский на велосипедах их просто опередил.
– Меня немало удивляет, – говорит мне Шаблий, – что в этой, так тщательно построенной, неприступной обороне финнов сооружения и инженерные объекты остаются не заняты личным составом. Это обстоятельство – очень слабая сторона противника, и нам, безусловно, следует его использовать настолько, насколько возможно.
Таким образом, к исходу дня 16 июня 1944 года оперативно-тактическое соединение «боевого триумвирата» Семенова – Котова – Шаблия опережало основные силы наступающей 21-й армии приблизительно на 20 километров.
Нужно было немедленно закреплять успех, и подошедший батальон капитана Комарова, прорываясь сквозь надолбы и проволоку, занимал траншеи и огневые точки по всей линии опорного рубежа Муурило. В пробитую батальоном Комарова брешь майор Семенов вводит весь свой полк.
– Если бы я сделал паузу, хоть на час, – сказал после боя Семенов, – я бы не прошел.
Однако основной рубеж линии Маннергейма представляет собой глубоко эшелонированную систему оборонительных инженерных сооружений, а полк майора Семенова вклинился только лишь в ее первую и наименее сложную в техническом смысле полосу. Придя в себя после первого приступа паники, финны стали остервенело сопротивляться, и это грозило потерей инициативы с нашей стороны. Майор Семенов идет на смелый и дерзкий, рискованный и решительный шаг: он дает команду «отбой» и возвращает штурмовые роты на исходный рубеж атаки. К этому моменту подошли артиллерийские полки и дивизион гвардейских установок М-13. Тотчас после десятиминутного огневого налета всех имеющихся артиллерийских стволов и установок стрелки штурмовых рот ворвались в траншеи противника. Там они нашли черные, обожженные залпом «катюш» трупы, оглушенных и изуродованных раненых и потерявших способность к сопротивлению живых. Под прикрытием огневого вала штурмовые роты, не задерживаясь, занимали следующие рубежи траншей и вышли, наконец, в узкую горловину между Финским заливом и озером Копинолан-ярви. Неприступная линия Маннергейма именно в этом месте оказалась прорванной, и это был факт – факт неоспоримый!
Пехота 176-го семеновского полка и вновь введенного в прорыв 314-го полка Мельникова, самоходки Котова, пушечные батареи Солодкова, минометные батареи нашего полка, машины гвардейских реактивных установок устремились в эту узкую горловину по единственному Приморскому шоссе, зажатому с двух сторон заливом и озером. А наступление оказалось настолько стремительным, прорыв – настолько неожиданным, что сведения о нем не поспевали достигать сфер высшего командования, и наши же самолеты – штурмовики «Ил-2» – начали обстреливать нас с воздуха, очевидно приняв за отходящего противника.
Я еду в штабном фургоне, ноет контуженная спина, болит рука, висящая на перевязи. Но в штабе создалось критическое положение: Коваленко временно принял второй дивизион, а мне приходится работать за двоих.
Помимо всего, в полку ЧП, и Гречкин поручает мне разобраться. Выясняю: 16-го числа на огневой позиции в районе хутора Юкола на батарее Коровина в результате двойного заряжания разорвало один миномет, а второй, также в результате двойного заряжания, остался стоять с двумя минами в стволе на своем месте. Полк пошел вперед, и о злополучном миномете вроде как бы забыли. Лишь командир орудия огородил «опасную зону» и вывесил табличку «объезд», так как окоп с минометом находился вблизи шоссейной дороги. Машины, танки, повозки, пехота, не возражая, сворачивают в сторону и по полю, по рытвинам и колдобинам объезжают «опасную зону». Проезжавший мимо генерал Тихонов, командир 108-го корпуса, поинтересовался: «Почему объезд?» Ему объяснили. И генерал приказал: «Немедленно разрядить». Приказ генерала Тихонова передали в полк майору Шаблию. Командир полка связался по телефону с Гречкиным.
– Пошли туда Андрейкина, – услышал я голос Шаблия в телефонной трубке, – и пусть разряжает.
– Я уже говорил с Андрейкиным, – отвечает Гречкин, – он согласен. Только требует два литра спирту.
– Дай ему. Скажи Островскому, пусть выпишет. Только нужно, чтобы кто-нибудь из офицеров штаба проконтролировал выполнение. Ясно?
Положив телефонную трубку, начальник штаба обратился ко мне:
– Как себя чувствуешь? Тебе ехать придется, больше некому.
Машину выделили из батареи, спирт принес завскладом. А вскоре появился и сам Андрейкин – оружейный техник-лейтенант, личность примечательная и колоритная. Родом Андрейкин из Сибири. Был и слесарем, и золотоискателем. Пьяница, дебошир и мастер золотые руки. Натура сильная, неуемная. Низкорослый и кривоногий, Андрейкин обладал феноменальной физической силой и ловкостью. Несоразмерно крупная голова с наглыми глазами постоянно оскалена улыбкой огромного рта.
Приехав на место, где под охраной, на безопасном расстоянии, стоял неразорвавшийся миномет с двумя минами в стволе, Андрейкин, забрав с собой поллитровую бутыль спирта, бросил коротко сержанту:
– Пошли. Ловить будешь.
Расположившись возле орудия так, словно и не было в нем двух пудов взрывчатки на боевом взводе, Андрейкин разулся, снял гимнастерку, затем вылил себе в глотку пол-литра спирта, выдохнул воздух, засучил рукава нижней рубахи и принялся осторожно отвинчивать стопорный винт казенника, соединяющий ствол с опорной плитой миномета. Сам ствол полкового миномета весит сто килограммов да две мины по пуду – итого сто тридцать два килограмма. Их нужно поднять, а затем осторожно одну за другой вытрясти из ствола обе неразорвавшиеся мины. Находясь на безопасном расстоянии, я наблюдал, как Андрейкин, с налившимися от натуги глазами, красной физиономией, поднимал ствол, опирая его на лафет. Осторожно потряхивая и внимательно к чему-то прислушиваясь, он таки добился того, что первая мина стала выползать из ствола. Опасность состояла в том, как бы вторая мина не ударила в «хвост» первой своим взрывателем. Сержант, командир злополучного орудия, стоял готовый подхватить выползающую мину на лету. Лицо его было – белее не бывает. А Андрейкин все слушал и слушал, потрясая стволом. Наконец, он выкрикнул: «Лови!» И пудовая мина на боевом взводе плавно опустилась в массивные ладони сержанта. Осторожно, точно малое дитя, отнес сержант смертоносный пуд взрывчатки и металла в сторону подальше. Андрейкин же принялся за вторую мину, и вскоре головка ее взрывателя показалась из мрачной пасти минометного ствола. Орудие обезврежено!