Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 77)

– Сегодня вас слушаем, – прошептал мне на ухо майор Кузнецов, приветливо пожимая руку.

Однако смысл его слов как-то не дошел до меня. В этой небольшой и невысокой комнатке одной из парголовских дач все генералы и высшие офицеры, сидящие за огромным длинным столом, спинами к окнам, видятся мною в контражурном свете, и в моем воображении сливаются как бы в одно огромное фантастическое существо, в едином охристо-зеленоватом кителе с множеством погон и голов.

Я ничего не понимал из того, о чем шла речь, хотя и напрягал свое внимание. Мое состояние, очевидно, было близким к обморочному и похожим на то, которое я испытал впервые в землянке командира батальона под Смердынью в первый день пребывания на передовой. До меня долетал какой-то общий гул голосов: кто-то бубнил басом, кто-то резко и неприятно смеялся, кто-то бросал остроумные реплики, но в чем было их остроумие, сообразить я не мог. В общей картине туманных впечатлений внимание фиксировало лишь какие-то отдельные моменты, совершенно не связанные друг с другом. Наконец, до меня долетела фраза, и я отчетливо услышал:

– Начальник разведки Белоостровской группы здесь?

Я встал, ноги словно глиняные, тупые и тяжелые. Кто произнес эту фразу, я так и не понял.

– Кажется, сказано ясно, – звучит у меня в ушах чей-то твердый и властный голос, – здесь ли начальник разведки Белоостровской группы?

– Я начальник разведки Белоостровской группы, лейтенант Николаев, – удается мне выдавить из себя слова языком, который совершенно не ворочается в гортани. Я чувствую, что делаю что-то не так, что вот-вот произойдет нечто ужасное и непоправимое. Себя я уже ощущаю почти уничтоженным и даже не сопротивляюсь этому.

– Разве на должность старших офицеров штаба в полках теперь уже назначают прямо из детского сада? – ядовито спрашивает полковник Френкель, и каждое его слово тупым гвоздем входит в мой мозг. Кто-то беззастенчиво смеется.

– В нашем полку, – слышу я спокойный и твердый голос командира полка, – на должностях старших офицеров немало сверстников этого лейтенанта.

– Доложите коротко о разведпланшете вашей группы, – обратился ко мне мягким и дружелюбным тоном майор Кузнецов.

Спокойный тон знакомого мне человека ободрил меня, и я подошел к столу. Сознание прояснилось, мысль стала работать четко, ясно и логично. Докладывал я, как потом утверждал Коваленко, обстоятельно и со знанием дела. Но кроме планшета и того, что было изображено на нем, я ничего не видел. И только стоило мне оторваться от белого поля ватмана и взглянуть на сидящих за столом людей, как все они начинали сливаться у меня в нечто единое и неразличимое.

– Работу вашу, товарищ лейтенант, будем основательно проверять, – услышал я твердый, но спокойный голос. Очевидно говорил генерал Михалкин. – Учтите – по вашему планшету готовится серьезное артиллерийское наступление. Если вы тут «клюквы развесистой» насажали, то ответите перед трибуналом.

Сознание вновь окуталось туманом. Холодный пот струйками стекал по позвоночнику. В ознобе челюсти не попадали одна на другую. Коля Коваленко помогал мне собирать бумаги, изредка бросая на меня взгляд.

– Ничего, все в порядке, – успокаивает он меня, – и чего это ты так разволновался, лица на тебе нет. Генералов, что ли, не видел?

Командир полка доволен. На обратном пути он все шутит с Коваленко, с шофером Володькой Колодовым. Я сижу на заднем сиденье в состоянии полной прострации. Помню лишь какую-то группу летчиков около одного из домов. Они тоже чему-то смеялись, а один обнимал девушку в форменном платье. Счастливцы, подумал я, не ведомы им никакие разведпланшеты и совещания на высшем, генеральском, уровне.

Вечером я почувствовал себя плохо: поднялась температура, бил озноб. Полковой врач капитан Орлов поставил диагноз – «грипп» и прописал аспирин. Нет! То был не грипп. В старину это называли «нервной горячкой». И испугался я не генералов. Нет! Я как-то никого и никогда не боялся из конкретных людей. Мне стало страшно от той ответственности, которую я, в свои двадцать один год от роду, ощутил вдруг на своих хлипких лейтенантских плечах. Что, если все то, что я тут изобразил на ватманском листе, – вранье?! Что, если все эти пулеметные и пушечные ДОТы и БОТы противника не там, а совсем в другом месте?! И вот я уже ощущаю, как выступает холодный пот, как колотит в висках, как немеют ноги, а сердце сжимается с такой силой, будто его уже совсем и не остается. Я вижу, вижу реально, как снаряды нашей артиллерии летят не туда, куда надо, или отскакивают от финских укреплений как горох. Я слышу ехидный смех Френкеля и теряю сознание.

4 июня. Солдаты говорят, что я во сне бредил, кричал, обливаясь потом, дрожал и они наваливали на меня по несколько шинелей. Я лично ничего почти не помню. Смутно вспоминаются лишь какие-то мин, которые, фыркая, уходят куда-то ввысь и там лопаются точно мыльные пузыри, а ощетинившиеся пулеметные амбразуры выплевывают лавины огня и клокочут, будто жерла вулканов. Наша пехота сгорает в неистовой буре огня, и тотчас оживает брюлловская «Помпея», и уже все куда-то бегут, кричат. И уже не наши солдаты, а какие-то римские воины и голые люди.

Осунувшийся, небритый, с какими-то воспаленными глазами – таким я увидел себя в маленькое круглое дамское зеркальце.

– Давай умываться, – сказал я Середину и, перекинув полотенце через плечо, вышел из блиндажа на воздух.

Навстречу идет высокая и неуклюжая фигура капитана-артиллериста. Лицо узкое и вытянутое, большой нос, массивная оттянутая челюсть, из-под фуражки с прямым матерчатым козырьком видна стрижка под бокс, глаза темные, умные, пронзительные.

– Кто такие? – спросил у меня и по-хозяйски стал осматривать местность справа от нашего блиндажа.

– Начальник разведки Белоостровской группы прорыва. А вы, капитан, кем будете?

– Ведмеденко, – ответил коротко и протянул руку. – Командир четвертой батареи восемнадцатого гаубичного. Будем ставить мои двухсотки на прямую наводку. Где-нибудь здесь. «Миллионер» рушить.

6 июня. Утром в районе нашего НП появились люди капитана Ведмеденко с лопатами, кирками и даже с тачкой. Вырыли землянку возле нашего блиндажа. Машины подвозят гранитные глыбы, песок, цемент. Началось строительство мощных капониров для 203-мм гаубиц на гусеничном ходу.

Узнав об этом, Шаблий не на шутку встревожился.

– Все это хорошо, «Миллионер» необходимо как-то уничтожить, – говорит он мне, разглядывая начавшееся строительство. Так ведь и финны не станут молчать. А в случае обстрела или бомбежки этих капониров наш НП неминуемо окажется в зоне огня. Это уже явная угроза потери управления полком. Нам нет нужды рисковать и подвергать свой НП излишней опасности. Давай-ка, Николаев, присмотри местечко для запасного НП где-нибудь влево.

К вечеру наши разведчики и телефонисты, свободные от дежурства, начали оборудование нового НП среди развалин самой станции Белоостров. Блиндаж достаточно просторный вырыли непосредственно под платформой, что должно обеспечивать надежную маскировку. А наблюдательный пост со стереотрубой закамуфлировали обломками строений.

К вечеру, в сопровождении Коваленко, на НП полка появились майор Головастиков, командир 9-го пушечного, начальник штаба капитан Метелица и начальник разведки капитан Крылов. Шаблий встретил их приветливо, сам ввел в курс дела и обстановки и давал разъяснения по планшетам.

Затем командир нашего полка повел гостей по передовым батарейным НП – Коваленко и я сопутствовали им. Мне предстояла детальная передача всей развединформации по планшету и всех прочих документов капитану Крылову. Человек он, видно, неплохой, с деловой хваткой, знающий дело. Но в наших взаимоотношениях могут возникнуть трудности – по положению я начальник разведки группы артиллерийского прорыва и, следовательно, хотя бы и временно, занимаю более высокий пост. С другой стороны, я моложе его и значительно ниже по званию. Я стараюсь быть предупредительным и вежливым. Ничего не скрываю, не таю, не «припрятываю про себя». Кажется, Крылов это понимает и в отношении со мною держится ровно, непредвзято, без амбиций, по-товарищески.

Все эти дни, весь период подготовки прорыва Карельского вала, в составе Белоостровской группы, был для всех нас, а особенно для меня, великолепной школой. Все мы учились у Федора Елисеевича, не только нашего командира, но и преподавателя, премудростям военного искусства, секретам организации штабной службы и на опыте постигали тонкости науки, именуемой тактикой – тактикой полевой артиллерии. Майор Шаблий старше нас с Коваленко всего на пять лет, но в условиях войны этот небольшой разрыв оказался настолько насыщенным теоретическими знаниями и практикой, что поставил авторитет нашего двадцатишестилетнего командира на недосягаемую высоту.

Вечером пришла почта, и я сразу получил около десятка писем: от матери, от дяди Николая, от друзей и одно от Аллочки, в котором она пишет, что скучает и с трудом переносит нашу разлуку.

Федор Елисеевич уже который день не уходит с НП, спит с нами тут же в бетонном бункере на общих нарах. А Коваленко буквально разрывается между нами – командным пунктом и штабом полка.

7 июня. Почти до рассвета работали мы с капитаном Крыловым над передачей развединформации и над оформлением документов этой передачи.