Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 73)
«Никогда не действуй через голову подчиненного тебе командира».
«Не прибегай к помощи вышестоящего начальства для восстановления порядка в подразделении».
«Не спрашивай с солдата выполнения приказа, не обеспечив условия для его выполнения».
«Отдавай приказания только такие, которые можно выполнить».
«Отдав приказ, требуй безоговорочного его выполнения».
«Не пренебрегай советом подчиненных. Обдумав совет – отдай приказ».
«Не стремись создавать себе авторитета нарочитой строгостью: мелочные придирки только подрывают авторитет».
«Не бойся ответственности за принятое тобой решение или действие».
«Не допускай развязности с солдатами, пресекай панибратство на корню».
«Военная работа требует секретности. Сохранение тайны – это залог благого исхода боевой операции».
Перечитав написанное, я вновь ощущаю, как за сжатыми фразами всплывают бури неразрешимых противоречий, терзавших мою душу и не дававших покоя даже ночью. И чтобы хоть как-то отвлечься, я обращаюсь к беллетристике. На этой почве и состоялось мое знакомство с Аллочкой Гинзбург. Как только все расходятся по делам и наша огромная ночлежка пустеет, Аллочка разогревает мне кашу или суп на своей керосинке, заваривает свежий чай. После голодухи врач предписал питаться часто и небольшими порциями. Она ухитряется даже где-то доставать молока и муки и печет для меня великолепные оладьи.
«Ухаживает за мной девушка по имени Алла, – пишу я домой матери, – покой и хорошее питание быстро восстанавливают мои силы. Через несколько дней, я полагаю, поправлюсь уже окончательно».
С помощью этой милой девушки я понемногу начинаю совершать прогулки по городу, опираясь на палку. Сегодня мы проходили мимо автобуса командира полка, и я вдруг услышал, как майор Шаблий говорил Коваленке:
– Смотри, наша разведка и тут впереди.
Девушка смущенно улыбнулась, но руки, которой она меня поддерживала, не отняла.
Вечерами заходит к нам Миша Заблоцкий. Он давно дружен с Авениром Герасимовым, и наше знакомство, начавшееся 12 апреля под Старосельем, постепенно перерастает в чувство привязанности друг к другу.
Ходить мне все-таки еще трудно. Опираясь на трость, я карабкаюсь по развалинам крепости, временами морщась от боли. Но все равно настроение возбужденное, радостное. То и дело возникает беспричинный смех. Авенир рассказывает анекдоты, а Аллочка заливисто и по-детски хохочет. На крутых подъемах Аллочка оставляет Авенира и старательно поддерживает меня под локоть. Заблоцкий хитро щурится и шепчет мне в ухо:
– Тебе не кажется, что ты слишком легкомысленно вскружил голову этой совсем еще юной девочке? Молодой, раненый офицер – опасный предмет для обожания. Тем более что офицер этот через несколько дней вновь уезжает на фронт?!
Я рассмеялся. Но замечание его мне льстило. Кроме того, Аллочка мне и самому нравилась, и мои отношения с ней отличались искренностью.
К тому времени, как мы обошли крепость, солнце окончательно село, наступили сумерки. В воздухе повеяло сыростью. И мы вернулись.
Все тут дышит романтикой Вальтера Скотта или Дюма. О реальной угрозе – о встрече с некоей темной личностью: дезертиром, вором, бандитом, каких тогда по городам шаталось немало, мы не думали и никого и ничего не опасались. Время далеко за полночь, а мы все бродим и бродим среди этих таинственных развалин, освещенных луной. Мы счастливы, и возвращаться домой нет ни сил, ни желания. Потом мы сидим на скамейке у ворот какого-то разрушенного дома. Ее голова припала к моему плечу, и своей маленькой ручкой она гладит мою ладонь. Тишина. И тишина эта вливается в душу неиссякаемой силой надежды – того самого чувства, без которого, очевидно, невозможна и сама жизнь. Мы оба молчим, сознавая, что слова не нужны, что словами можно только солгать. Разрушить то блаженное состояние, в котором мы теперь пребываем. Время близится к четырем утра, и нужно возвращаться. Возвращаться в душную комнату нашей ночлежки. Чтобы хоть как-то продлить время, мы идем к дому окольными путями, идем по улицам разбитого войной города. Ухватившись за рукав шинели, она трется щекой о колючий ворс сукна.
– Что? – спрашиваю я.
– Так, ничего, – отвечает она, но в голосе ее я различаю еле сдерживаемые слезы.
Вот и дом. Из отворенной двери пахнуло спертым воздухом. Осторожно ступая между спящими на полу, пробираемся мы к месту своего ночлега. У дощатой каморки постояли минуту, и она проскользнула в дверь. Я раздеваюсь и ложусь у себя в углу на носилки. За перегородкой слышен грудной, раздраженный голос ее отца, выговаривающего ей упреки.
– Ты пиши мне, – шепчет она, – не забывай.
Раздается команда: «По вагонам!» Я обнимаю ее. Она тянется ко мне, приподымаясь на пальчиках в своих сапожках. Последний поцелуй. Гудок паровоза. Эшелон дергается, клацает буферами и, наконец, набирает ход. Я вижу ее черный грустный силуэт на мокрой, сверкающей отраженным светом, пустой платформе. Мы видимся в последний раз, и оба сознаем это – сознаем, что между нами пропасть, преодолеть которую не в силах ни она, ни я. И пропасть эта не конкретная, не бытовая. Но никакими словами не объяснимая.
Лишь только машины и орудия снимали с платформы, их сразу же, не задерживаясь и не концентрируясь вблизи станции из-за опасения налета с воздуха, самостоятельно небольшими партиями отправляли к месту назначения: лес в полутора километрах западнее населенного пункта Новоселки.
Дорога идет через Парголово, и заблудиться тут невозможно. По шоссе от Левашова до Новоселок километров одиннадцать. Лагерь, предоставленный полку, в невысоком березовом лесу с густым мелким подлеском. Это дает нам возможность великолепной маскировки с воздуха. Погода установилась солнечная, земля просыхает, и машины довольно-таки легко встают на свои места.
Новоселки – типичный пригородный питерский поселок. Обилие фешенебельных когда-то дач, рубленных из добротного леса, с резными украшениями, пристройками в виде террас, веранд, балконов, мезонинов и замысловатых башенок в «готическом» стиле. В дачах размещаются какие-то летные, инженерные части, артиллеристы-зенитчики, топографы, связисты. Среди военнослужащих много девушек – одни из них ходят в гимнастерках и юбках, другие – в аккуратных форменных платьях и фетровых беретах.
Вернувшись из поездки, майор Шаблий собрал совещание, на котором присутствовали офицеры управления полка и служб и командиры дивизионов со своими штабами.
– Наша часть временно находится в непосредственном распоряжении штаба артиллерии фронта. – Голос командира полка звучит совсем тихо и даже глухо.
Теперь-то я знаю: когда в голосе Шаблия нет звенящих металлических нот, нет резкости в тембре, можно быть уверенным, что все спокойно и события развиваются благополучно. Так, как надо.