Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 72)

Подталкиваемый сильными руками солдат, вскарабкался я наконец в фургон и завалился на носилки. И то ли от сытного обеда, то ли от того, что рану обработали и осколок извлекли, в душе появилось чувство удовлетворенного облегчения. Несомненно, я был благодарен этой маленькой девочке-хирургу и готов был всячески выразить ей свою признательность и благодарность. Но вспомнил я об этом только лишь тогда, когда колонна полка была уже на марше. Только тут я осознал свою непростительную оплошность – не поинтересовавшись за суетой даже ее именем. Я корил себя, но было уже поздно.

Как странно. Судьба сводит порой людей, и они ощущают внутреннюю близость. Но тут же некая Сила разводит их, ставит между ними препятствие. И они теряют друг друга. Возможно, навсегда.

25 апреля. Утро приветствовало нас яркой, сияющей синевой весеннего неба. Солнце жгло нестерпимо, и от вчерашней туманной мглы не осталось и следа. Люди повеселели, но с опаской поглядывали на небо, на ясные дали, ожидая всякую минуту непрошеных гостей с черно-белыми крестами на металлических крыльях. Старожилам полка еще памятен был тот день под Елизаровской, когда «юнкерсы» накрыли полк на марше. Зенитные батареи по обочинам шоссе приведены в боевую готовность, наблюдатели напряженно всматриваются в небо. Патрульные самолеты «истребителей прикрытия» непрестанно кружат над нами, оставляя за собою длинный белый шлейф. Путь наш на Порхов лежит через Грошево, Погост Русицкий, Филатково, Ляпихино, Болдино, Мигуново, Славковичи, Заозерье, Веретенье, Нестрино, Порхов.

От Лопатино, где полк выходил на шоссейную дорогу, колонна тронулась за полночь. В санитарный фургон набилось множество народа: санитары, телефонистки, раненые вроде меня, предпочитавшие не оставлять своей части. Сидели прямо на полу, привалившись к огромным узлам с бельем и медикаментами. Катя Видонова перевязывает на ходу связиста Скобелева. Во время минометного обстрела несколько дней назад крупный осколок ударил в телефонную трубку, и эбонитовая мелочь от трубки впилась ему в лицо и в руку. Катя выковыривает эту мелочь из ран и спрашивает:

– Да сколько же их там у тебя еще?

– А я знаю? – бурчит, слегка заикаясь от контузии, Скобелев. Он неразговорчив, все время плюет на пол и смотрит в одну точку своими немигающими и черными, как антрацит, глазами.

Всю ночь ехали с минимальной скоростью, подолгу стояли из-за пробок, аварий и неисправностей самого шоссе. Лежать в носилках стало невыносимо, и я перебрался на пол, в общую кучу. У стены, ближайшей к кабине, сидела и дремала Машенька Петрова, телефонистка с центрального коммутатора, хорошенькая и полная деваха. Она пристроила мою голову к себе на колени, мягкие и теплые. И я стал дремать, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи, и думая о прошедшем и будущем. Так прошла ночь, и наступило утро.

В середине дня – очередная остановка. Несколько раз вдоль колонны прошли Коваленко, Герасимов, инженеры и техники Карпушин, Богданов, Гвоздев. Издали доносится спокойно-уверенный голос командира полка. За стеной фургона смех и шутки солдат. И вдруг в эту мирную тишину врезается отчетливо нарастающий свист авиационной бомбы. Разговоры и смех смолкают, сердце сжимается, перехватывает дыхание. Но взрыва нет! Вместо взрыва бомбы – мощный взрыв дружного хохота.

Катя Видонова выглядывает в дверь и тоже смеется.

– Борька Израилов балагурит, – говорит она и машет кому-то рукой.

Да, это он бежал вдоль машин, неподражаемо имитируя свист падающей авиационной бомбы, приводя людей в замешательство им же самим на потеху. Как я выяснил, паясничать, изображать клоунады – любимое занятие Бориса в свободные от солдатской службы часы. Мне рассказали, что в машине своего взвода управления Борька возит полный клоунский костюм: цветной балахон, огромные башмаки и огненно-рыжий парик. И все это изготовлено его собственными руками. И как только представляется возможность, Борька извлекает свой наряд, гримируется при помощи угля и губной помады и потешает солдат прибаутками, анекдотами и экспромтами на злободневные темы. И делает это он не по приказу сверху, не по инструкции Куриленко или Князева, но по собственной инициативе, на свой страх и риск. Именно за это его любят и уважают в полку.

26 апреля. Мы продолжаем свой путь на Порхов. В том же направлении по узкому булыжному шоссе двигался не один наш полк. В открытую дверь фургона я вижу, как обгоняет нас полуторка с 76-миллиметровой ЗИС-З, а сзади тянется вереница машин какого-то гаубичного полка. Согласно правилам передислокации воинских частей, машины не должны путаться на дорогах, для чего и штабами разрабатывается строгий график последовательности движения на марше. Однако из-за поломок в пути, из-за аварий, из-за ротозейства и нерасторопности, из-за стремления схитрить, обмануть, проскочить колонны путаются, застревают в пробках, которые приходится растаскивать с угрозами, руганью и смехом.

Вот на крутом подъеме забуксовал газик. Резина на скатах стертая, даже следов протектора не видно. Колеса скользят отполированными поверхностями шин по наезженной глине. По двадцать человек наваливаются солдаты на машину, толкая ее своими плечами и криками и выволакивая в гору. Там – тягач с бээмовской гаубицей зацепил чью-то полуторку… И несколько человек, сбившись в кучу, орут до хрипоты, матерят друг друга, пока другие молча устраняют повреждение и растаскивают технику.

Во время длительных стоянок я разглядываю местность в бинокль.

И куда ни проникает взгляд, всюду лишь развалины сожженных дотла деревень, обозначенные черными остовами печных труб. По пепелищам бродят люди – женщины, дети, старики. Видны крыши землянок и струйки сизого дыма, поднимающегося столбиками вверх.

27 апреля. Около десяти часов утра колонна автомашин нашего полка вступала в Порхов. И первое, что увидели солдаты, были полевые кухни, полные густой и жирной лапши с мясом. Кухни стояли меж домов, отведенного нашей части района города. Начальство тыла, во главе с капитаном Островским, встречало полк, приветливо улыбаясь. Майор Шаблий вышел из своего автобуса – от природы суровое выражение лица стало каменным.

– Люди пять суток оставались без пищи, товарищ капитан Островский. – Губы у командира полка сжались с такой силой, что превратились в нитку, на скулах заходили желваки. Заложив руки за спину, он прошел вдоль колонны автомашин, отдавая распоряжения относительно размещения подразделений на постой.

Машины стали разъезжаться по переулкам в разные стороны. Санчасть и батарея управления штаба полка расположились неподалеку от развалин старой крепости в одном из сохранившихся дворов. Командир полка остается в своем автобусе. Гречкин и Коваленко – в штабном фургоне. Герасимов договорился с жильцами дома о том, чтобы они пустили несколько человек офицеров в свои комнаты. Дом этот каменный, старинной кладки, чудом уцелевший среди развалин. На первом этаже огромная, в сорок квадратных метров, комната под сводчатым потолком, маленькие окна, при метровых стенах, смотрятся амбразурами. В комнате проживает несколько семей эвакуированных, и у многих маленькие дети. Вдоль стен – топчаны, сундуки, кровати, нары, занавешенные и отгороженные друг от друга выцветшими кусками старой ткани. Слева от входа сооружен дощатый чуланчик. Это убежище врача местного госпиталя, худого и желчного майора медицинской службы Гинзбурга и его дочери Аллочки. Теснота и убожество тут удручающие, а ко всему еще мы вторглись и заняли самую середину комнаты, разместившись прямо на полу, подостлав шинели и суконные трофейные одеяла. Когда я посмотрел на все это несколько отрешенным взглядом, то вспомнилась мне костылевская ночлежка из горьковской пьесы «На дне».

Как раненому и больному, мне отвели наиболее спокойное и безопасное место, как раз около дощатой перегородки чуланчика Гинзбургов, и принесли в качестве кровати носилки из санчасти. Лежа на своем месте, я наблюдаю за тем, как Аллочка Гинзбург то и дело ходит куда-то мимо меня. На ней черное драповое пальто, черный берет и аккуратные хромовые сапожки. То она несет судки с обедом, то пробегает мимо с какой-то папкой. Ее отец, как мне кажется, хмуро косится на меня, и я физически ощущаю его явное нерасположение к себе.

Батареи полка заняли ближайшие переулки. Но домов, а следовательно, и квартир на всех не хватает. Солдаты ночуют в машинах под брезентом. Дни стоят теплые и солнечные. И люди просто отсыпаются.

29 апреля. После голодухи от жирной и обильной пищи начались расстройства желудка. Но вскоре все вошло в норму. Офицеры приводят в порядок свои подразделения: материальную часть минометов, личное оружие, обмундирование, автотехнику. Командир полка вводит в практику занятия с офицерским составом по теории стрельбы и управлению огнем батареи и дивизиона, по математике и топографии.

Я все еще числюсь в раненых, но уже начинаю выходить на улицу. Много читаю. Привожу в порядок свои записи. После столкновения с радистом Семеном Соколовым на НП, после разговора с командиром батареи управления Федоровым меня стала тревожить проблема служебного контакта с людьми, проблема взаимоотношения солдата и офицера, начальника службы – штабиста и линейного командира. У меня уже накопился некоторый личный опыт, и я формулирую его для себя, записывая бисерным почерком краткие тезисы. Вот они: