Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 59)

Встретили нас девочки и девушки многочисленного семейства Смоленских: худые, некрасивые, с толстыми курчавыми косами, необыкновенно привлекательные и улыбчивые.

Среди них девятнадцатилетняя Муся Смоленская была удивительно похожа на мою школьную подругу Люсю Смойловскую. Я был просто поражен чисто внешне визуальным сходством и самим созвучием имен. Муся с запозданием кончала десятилетку, и меня попросили помочь ей по черчению и литературе.

24 февраля. Все эти дни вечерами мы регулярно посещаем «синагогу» – радушное и многочисленное семейство Смоленских. Танцуем под патефон, Абакумов и Кузнецов играют в шахматы. А самые младшие виснут на Лапине. Общие разговоры непринужденные, но содержат непременно элементы утонченного остроумия, которое тут ценится, и я, естественно, стараюсь не отставать от других. Каждый из гостей и хозяев, естественно в рамках приличия, может заниматься тем, чем ему заблагорассудится: говорить с тем, с кем он хочет, танцевать или развлекать себя интеллектуально-остроумной беседой.

– Обрати внимание вон на того старика в углу, – шепчет мне на ухо Лапин, – седой такой и глаза навыкате. Это свекр матери всего этого многочисленного семейства. Правда, тут их, кажется, не одна мать, а несколько. Но все равно какой-то из них он свекр. Мы с Николаем Абакумовым прозвали его «раввином».

– Почему раввином? Разве он духовного звания?

– К твоему сведению, Андрюша, – тихо, с укоризной произнес Лапин, – раввин или просто равви – это не священнослужитель, а учитель, руководитель, наставник. Обрати внимание: все тут делают что хотят, все будто вертится в разные стороны. Но это только так кажется. Из своего угла этот старик все видит и все берет на заметку. Кто постарше сами знают границы и рамки поведения, а младших он одним взглядом одергивает.

Тем не менее посещения семьи Смоленских на улице Льва Толстого в последние дни нашего пребывания в Боровичах стали для нас приятным воспоминанием о домашней и семейной обстановке, по которой мы так тосковали в условиях фронта и казармы.

26 февраля. Торжественный парад. Офицерские роты с утра выведены на площадь имени Первого мая. Я в ассистентах у знаменосца. Парад принимает генерал Сухомлин, командует парадом полковник Ходакевич.

– Р-р-равняйсь! – раздается его по-кавалерийски протяжная команда. – Сми-и-ирна! К торжественному ма-а-аршу, одного линейного дистанция.

Малые барабаны россыпной дробью отбивают восемь тактов.

Рубя шаг, в ротных каре проходят офицеры-слушатели академических курсов перед своим генералом Головным – взвод командиров полков, за ним рота командиров батальонов. Впереди штабной роты – майор Кабанов. Его плотная, сбитая фигура мячиком подпрыгивает на пружинистых ногах, он идет легко и свободно, даже красиво, подавшись всем корпусом вперед и вытаращив налитые кровью глаза. Что-что, а фрунтовую муштру наш Кабан усвоил отменно.

Днем в городском театре торжественное заседание, спектакль оперетты «Марица». Вечером ужин с выпивкой и танцы в клубе и офицерском собрании. По нашему приглашению пришли и еврейские девушки старших возрастов. Танцевали под джаз и радиолу, шутили, смеялись, а потом всей компанией пошли провожать их до дома. Вернулись около двух часов ночи.

27 февраля. Многие офицеры нашего отделения получают назначения в индивидуальном порядке. Они срочно собираются, сдают нетабельное имущество, делят продукты, упаковывают вещи. Все вокруг суетятся, переживают, предполагают. Кто-то принес слух, что вскоре и все остальные должны получить распределение по частям.

28 февраля. Лапин сообщил, что мастер, которому я отдал часы в ремонт, арестован. В отделении Боровического НКВД мне сказали, что он дезертир и скрывался от военной прокуратуры. Его выследили и арестовали. В списке конфискованных при обыске вещей значатся трое часов.

– Вернуть твои часы вряд ли удастся, – сказал мне дежурный, – придется доказывать, в каких отношениях ты был с арестованным. Тебе-то зачем это? Плюнь ты на эти часы. На фронте новые достанешь.

Дежурный, безусловно, прав, дезертира должны судить, и есть основание ждать расстрела. Ввязываться в эту историю смысла не имеет. Так я лишился своих часов окончательно. Что делать?!

3 марта. Неофициальные слухи о том, что академические курсы и в частности наше отделение переводят в Ленинград.

4 марта. Утром на построении официально объявлено о выпуске всего курса и об отъезде, назначенном на завтра.

Я стал изыскивать, куда и кому бы пристроить свой этюдник с красками. Я делал его сам пятнадцатилетним мальчишкой, ходил с ним в училище живописи. Бросить этюдник – невозможно. Тащить его на фронт – немыслимо. Наконец, за 800 рублей и два литра клюквенной водки, я уступил его местному художнику-пареньку. В общем, и он доволен, и я. За ужином в нашей компании мы обмыли и продажу этюдника, и наш отъезд. В клубе прощальный вечер с танцами.

К восьми вечера пошли в «синагогу» и в последний раз танцевали с еврейскими девушками под патефон. В казарму вернулись в третьем часу, долго не могли угомониться; разговоры и смех возникали то в одном, то в другом конце обширного дортуара. Легли в начале пятого. Наконец-то воцарилась тишина.

5 марта. Утром на станцию Боровичи-Пассажирская подан эшелон санитарных теплушек. Это, конечно же, не пассажирские вагоны, но и не «телячьи». Внутренность выкрашена белой краской, окна застекленные, индивидуальные койки с матрацами. Чугунные печи. Видимо, в город доставили раненых и, чтобы не гнать его назад порожняком, эшелон предоставили нам.

На станцию шли строем под оркестр. По тротуарам стоит народ. Близкие и знакомые пришли на платформу. Здесь и Муся с сестрами. И даже Клавдия. Она подошла к нашему вагону, улыбаясь открыто и приветливо. Пожала руку мне, Лапину, Леонтьеву, Абакумову. Пожелала нам всего, что желают в такие моменты.

В 14.00 команда: «По вагонам». Резкий гудок паровоза, и эшелон тронулся. Мы стоим в открытых дверях. Провожающие машут руками. И еще долго различаю я среди пестрой толпы стройную фигуру Клавдии в черном демисезонном пальто. И, странное дело, прощание прошло легко. Угар, навеянный ее красотой и обаянием, словно испарился. Она стала для меня одной из красивых женщин, каких много проходит мимо. В последний раз помахал я рукой, и удаляющаяся платформа скрылась за изгибом пути.

– Очаровательная женщина Клавдия Николаевна, – услышал я мягкий и вкрадчивый голос Пети Лапина. А Николай Абакумов ехидно хмыкнув, спросил:

– Ты, Петр, где спать-то собираешься, у стены, что ли?

Лапин посмотрел на Абакумова и ничего не ответил. Через два часа мы проехали Угловку и вышли на линию Октябрьской железной дороги.

6 марта. Весь день эшелон наш двигается по только что восстановленному полотну дороги. Проехали Малую Вишеру, Чудово, Любань, Тосно.

И вновь на передовую

7 марта. Линия железной дороги на всем пространстве, которое было «под немцем», функционирует пока лишь по одной колее. Да и ту только-только восстановили рабочие железнодорожных строительных батальонов. Мосты через реки Тигода и Тосно временные, «саперные», станции разбиты, вокзалы разрушены. Погода сырая, пасмурная, хмурая. Поезд идет совсем тихо, полотно дышит под тяжестью эшелона. Вокруг, сколько охватывает глаз, следы недавних боев, остатки фронтовой полосы. Лес будто побрили. Деревья, посеченные снарядами, стоят не выше полутора человеческого роста, торчат из земли щепками своих обглоданных войною вершин. На белом снегу повсюду чернеют остовы обгорелых и ржавых танков, искалеченных орудий. Зияют дыры обвалившихся землянок и дзотов, грибы бетонных пулеметных гнезд, заваленные снегом траншеи, повсюду торчат мотки колючей проволоки. Кое-где из-под снега после оттепели обнажились трупы. Их пока не убирают. Разминирована только лишь узкая «полоса отчуждения» вдоль линии железной дороги, и заходить за ее границы опасно. Иногда вдали вдруг покажется хвост врезавшегося в землю самолета. А то потянутся, будто наплывая на поезд, ровные ряды березовых крестов с надетыми поверх стальными шлемами. Нигде так не ощущается стройность «железного немецкого орднунга», как на этих военных кладбищах. Кажется, будто и на «тот свет» немцы идут строем: поротно, побатальонно, в колонну по четыре, под командой своих офицеров и генералов. Проехали Любань. Я всматриваюсь в излучину Тигоды и стараюсь распознать в туманной дали хоть какие-нибудь признаки Смердыни, Кородыни, Ильинского Погоста.

– О чем задумался, Андрюша? – слышу я сзади голос Пети Лапина.

– Да вот думаю о том, будет ли здесь жить кто-нибудь или названия всех этих деревень исчезнут даже из памяти народной?! Что будет там, где был наш Смердынский мешок?!

Ничего не ответил мне Лапин.

«В Тосно стояли долго, – записал я, – пошел побродить по городу. Не осталось ни одного целого дома, они пусты и разбиты. Плачевное зрелище». Всюду на улицах натыкаешься на неубранные трупы немцев, которые своими конечностями торчат из-под завалов битого кирпича и щебня.

К вечеру 7 марта 1944 года, обогнув город с востока, мы подошли к Финляндскому вокзалу. В Ленинграде я впервые. Выгрузившись из санитарных теплушек, нестройной массой в полной темноте направляемся на улицу Воинова в отдел кадров Ленинградского фронта.