Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 58)

Восемь часов труда – это минимальный срок. И я, при своей сноровке художника, едва успел окончить работу минут за десять до звонка. Голова гудит, руки онемели, но на душе отрадно – я не только справился с задачей, но справился с ней легко и свободно. Сегодня мы сдаем экзамен за должность адъютанта старшего батальона. Следующий экзамен по штабной специальности нам предстоит сдавать за должность на ступень выше, и при аттестации не исключена формулировка: «Может быть использован с повышением». Я, естественно, на подобную характеристику не рассчитываю – я всего лишь лейтенант, и мне только 21 год.

14 декабря. Экзамены окончились. Предстоят практические полевые учения, где нам надлежит работу, проделанную в классе, выполнять и осваивать на открытом воздухе, в условиях «предельно приближенных к боевой обстановке». А тут еще встали мои часы. На учениях по штабной специальности без часов как без рук. Попробовал договориться с мастером – заломил цену: 1700 рублей за ремонт. Отказался.

31 декабря. Канун Нового года. Купили парадный ремень с портупеей и латунной пряжкой за 650 рублей. Слушатель из соседнего взвода, продавший мне ремень, сказал, что получил его в канун парада на Красной площади 7 ноября 1941 года, участником которого он был. «Мне очень жаль его, но мне нужны деньги», – сказал он.

В столовой праздничный ужин, к наркомовским ста граммам добавили из «Военторга». В клубе и офицерском собрании много городских девушек.

В уголке сиротливо прижалась к стене Лера Мухина. Мне ее стало жаль, и я силком вытащил ее в круг танцующих. Танцевал я и еще с кем-то, но без радости и удовольствия. Шутил, острил, а сам думал о днях, проведенных с Клавдией. Она и теперь в городе. Но то, что нас некогда связывало, нечто невещественное – разорвано, перерублено. Быть может, впервые в эту новогоднюю ночь осознал я в полной мере роковую необратимость всего совершающегося в этом мире. В час ночи начался концерт артистов местных театров. Актеры, особенно мужчины, да и зрители тоже в сильном подпитии. Это никого не смущает, все чему-то смеются, радуются, веселятся. В фойе гремит джаз. Чувство одиночества и тоски начало душить меня. Я вышел на воздух. Небо усыпано множеством сверкающих звезд. Танцы продолжались до четырех утра. Потом все пошли в город провожать знакомых девушек, дурачились, кидались снежками. Будто и не было войны.

1 января 1944 года. Побудки не было. Встали все поздно. Кабана в роте не видно, и в столовую шли поодиночке. В клубе танцы под радиолу. В столовой после обеда концерт вчерашних артистов, которые уже и сегодня успели изрядно хлебнуть. Зрители в большинстве тоже на взводе.

После обеда пошел в город поздравить Марию Ивановну Евсееву, приютившую нас с Лапиным в первый день нашего пребывания в Боровичах. Потом Лапин предложил мне зайти к его знакомым по фамилии Мошко, где по соседству жил часовой мастер. Мы быстро сговорились, и он пообещал исправить часы за триста рублей. Это меня устраивало, и я дал задаток.

В казарму вернулись к вечеру. В клубе еще танцевали, а в спальнях было тихо и пусто. Не дожидаясь отбоя, я завалился в постель и заснул.

8января. На утренней поверке сообщили, что дата выпуска перенесена с 18 января на 18 февраля. Программу обучения мы выполнили, и все наши занятия теперь будут состоять из тренировок по решению штабных оперативно-тактических задач. Введены регулярные вечерние прогулки на лыжах. Многие использовали это время для посещения своих городских знакомых. Мне в городе ходить было не к кому.

12 января. Поднялась температура, и я слег в постель. Врач выслушал и сказал: «Грипп», прописал какие-то порошки и не велел выходить на улицу. Лежу, читаю. Книги носит из библиотеки офицерского собрания Лера Мухина. Давно не читал я столько беллетристики. Осилил первый том «Тихого Дона», «Мещанское счастье» Помяловского, отдельные вещи Мопассана, Толстого и Вальтер Скотта. «Чтение – это все-таки одно из величайших эстетических наслаждений», – записал я в тот вечер.

14 января. Утром объявили о переходе в наступление войск Волховского фронта. Слушатели, в большинстве «волховчане», встретили сообщение громогласным «ура» и, схватив нашего толстяка-замполита, стали его качать. Он, бедняга, краснел, отдувался, но и смеялся со всеми вместе.

16января. Всем взводом, во главе с майором Яковлевым, мы отправились к местному фотографу-инвалиду, и он на улице, около своего дома, сделал групповой снимок. Память об академических курсах в Боровичах.

17 января. На отделении ЧП – чрезвычайное происшествие. Перед строем всего личного состава слушателей совершалась церемония разжалования одного из офицеров параллельной роты. Вина его состояла в том, что под Новый год откусил нос начальнику комендантского патруля.

Наш слушатель мирно брел в новогоднюю ночь из гостей к себе в казарму. Но путь ему преградил комендантский патруль, который, как и везде, «имеет зуб» на представителей воинских частей гарнизона. Патрульные схватили нашего слушателя, скрутили ему руки и начали бить, благо их было числом поболее. Слушатель как-то изловчился и вцепился зубами в нос начальника патруля. И каким-то образом откусил его. Состоялся суд, вынесший приговор: «Разжаловать в рядовые и отправить с маршевой ротой на фронт». В последнем слове подсудимый сказал: «Офицерские погоны вырастут, а вот нос у этой тыловой крысы не вырастет никогда».

Слушатели перестали ходить в одиночку, а завидя комендантский патруль, озорно кричали: «Эй вы, берегите носы!»

20 января. Наше отделение выводят на месяц в зимние подвижные лагеря. Из Боровичей путь лежит на север через населенные пункты Греблыш, Бабино, Юрино. На тринадцатом километре колонна лыжников сворачивает на Дудино и далее по проселку на Лягково. Перейдя по льду речку Услуку, приняли вправо и расположились лагерем в лесу, километрах в двух восточнее Сушилово. Это места, некогда исхоженные знаменитым детским писателем Виталием Бианки и так поэтически описанные им в своих рассказах и повестях.

В высоком еловом лесу, густом и сказочно-прекрасном, сразу же выкопали землянку на взвод, то есть на 26 человек. В плане землянка – удлиненный прямоугольник, в середине прохода три железных печи, а по обе стороны – нары. Крыша землянки бревенчатая, двускатная. Рубили лес, заготовляли плахи, вязали углы – всё сами. Сухостоя на дрова вокруг достаточно, и нет нужды страдать от холода. По замыслу начальства, обстановка предполагаемых учений должна быть предельно приближенной к условиям фронта, разве только без стрельбы.

24января. К вечеру закончили отделку блиндажа. В печурках запылал веселый огонь, кипели котелки с чаем. А мы лежим на лапнике, покрытом сверху плащ-палатками, одеялами, – лежим и болтаем. И время идет.

Пришла почта, и я получил заказную бандероль, а в ней фото Тани в гриме Катарины из оперы Василенко «Суворов». Товарищи рассматривают фото и никак не могут взять в толк, почему у моей сестры и вдруг такой странный и экзотический вид.

25 января. После завтрака сразу же вышли в лыжный поход по направлению к селу Кончанского: месту ссылки опального фельдмаршала графа Суворова-Рымникского. Путь лежит вдоль русла рек Услуки и Удины, а далее по проселку через Лединку до Кончанское. В общей сложности – это 21 километр на лыжах. По местным понятиям, Кончанское крупное село, вытянувшееся вдоль дороги по холмам над озером Шерегордо. Деревянные, серые от северных ветров дома под снежными шапками, полуразрушенная церковь, в которой опальный фельдмаршал читал «Апостола», пел на клиросе и звонил в колокола. В домике Суворова почта и лишь в одной комнатке убогий музей, открытый совсем недавно – как нам сказали, 25 октября 1942 года. По стенам плакаты, дурные копии с картин, стоят два ружья с кремневыми курками. Музей бедный до чрезвычайности, и все в нем держится энтузиазмом его единственного директора, хранителя, сторожа и рабочего – худосочного и хромого старичка, который трогательно, с пафосом продекламировал нам державинские строки, посвященные опальному фельдмаршалу:

Смотри, как в ясный день, как в буре, Суворов тверд, велик всегда! Ступай за ним! – небес в лазури Еще горит его звезда.

Перед домом бюст полководца, установленный тут в декабре сорокового года по случаю какого-то суворовского юбилея.

Возвращались мы более короткой дорогой через Дурылино, Почерняево, Латево, сократив путь почти на 10 километров. Усталые, но в веселом расположении духа вернулись мы в лагерь. Дневальный поддерживал огонь в печурках, и после холода приятно окунуться в атмосферу жилого тепла нашей землянки.

20 февраля. Воскресенье. Вечером ко мне подошли Лапин, Абакумов, Кузнецов и Арсеньев. Заговорил Лапин мягко и певуче:

– Слушай-ка, Андрюша, ты не хочешь пойти с нами сегодня?

– Куда же это?

– Куда? В синагогу.

– В синагогу? Что я там не видел? Я же не еврей!

– Пойдем, – не унимался Лапин.

Я понял, что тут какой-то подвох. Абакумов весело и откровенно захохотал, засмеялись и все остальные. «Синагогой» они прозвали одно, по определению Арсеньева, «очень интеллигентное еврейское семейство», эвакуированное из Ленинграда и проживавшее по улице Льва Толстого в доме № 28-А. Я согласился, и мы отправились туда немедленно.