Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 41)

Как нарочно, я оказался на переправе к началу налета. Первый же снаряд взрывной волной опрокинул меня и отбросил на лед. Погода стоит оттепельная, и лед тотчас проломился подо мною. Я оказался в воде, как был: в полушубке и ватных брюках. Тяжелые мины с грохотом и свистом шлепались в воду, подымая фонтаны брызг. Выбравшись на берег, не обращая внимания на обстрел, я ринулся бежать к «дому», к землянкам, на передовую. Нужно было преодолеть без малого три с половиной километра, а схваченная морозом одежда уже застывала на мне колом. «Дома» солдаты помогли мне раздеться, растерли тело куском сукна от трофейной шинели. Срочно нужна была водка. В сте-пановском взводе у одного из солдат нашлась немецкая фляга в суконном чехле, полная спирта. За Никин кожаный планшет, которым я так гордился в училище, я выменял эту флягу со всем ее содержимым. Планшетка, естественно, мне была очень нужна, и мне ее было искренне жаль, но спирт при тех обстоятельствах был нужнее. Вероятность воспаления легких стала вполне реальной. Приняв внутрь и растеревшись наружно, укрытый заботливо трофейными одеялами и шинелями, лежа у натопленной докрасна печки, я заснул крепким и спокойным сном. Развешанные под потолком заботливыми руками солдат мокрые мои шмотки к утру не только просохли, но и прожарились.

21 марта. Отправив взвод на работы под началом Шарапова, я остался в землянке: нужно было как следует просушить полушубок – овчину нельзя вешать у сильного жара, можно испортить мездру. Лучше всего она сохнет на вольном воздухе. Кроме того, у меня были обязанности по ведению документации взвода, которую я несколько подзабросил в связи с работами на переднем крае. За этим-то занятием и застал меня Женька Капустин, зашедший повидаться. Мы не виделись месяц, с того самого дня, как расстались на развилке безымянных тропинок, приведших нас в разные батальоны. Первоначально он был на стрелковом взводе, а теперь у него взвод сорокапяток в батарее ПТО, и он стоит со своими двумя пушками на переднем крае, где-то правее наших запасных позиций, контролируя танкодоступную поляну в северо-западном направлении. Женька по секрету, конечно, рассказал мне, как на спор лазил на днях в нейтральную зону вытаскивать подбитого немецкого разведчика, которого свои почему-то не сумели прихватить с собой.

– Вот трофей, видишь, – похвастался Женька, показывая дешевые ручные часы.

– И как, ходят? – осведомился я.

– Плохо. – Женька послушал ход, потряс рукою, опять послушал и с безнадежностью сказал: – Штамповка.

Я прочел ему письмо Генки Сотскова, и разговор тотчас переключился на училище живописи, на мастерскую Чиркова, у которого учился я, на мастерскую Истомина, у которого учился Женька. Между нами возник спор относительно методов преподавания наших учителей; спорили мы и о колорите, и о влиянии Запада на наше искусство.

– Ты-то тут рисуешь что-нибудь? – спросил вдруг Женька.

– Да как тебе сказать, – ответил я, – нарисовал вон несколько карандашных портретов своих. И все. А ты рисуешь?

– Поначалу рисовал много. Три блокнота изрисовал. Такие, что в карман шинели влезают. Много там всего было. И портреты, и наброски с переднего края, с убитых. Эти рисунки в будущем знаешь как могли бы пригодиться. Я их даже краткой аннотацией снабжал. Выходило вроде дневника. Какой-то гад донес. Пришел майор-особист из дивизии, потребовал у меня эти блокноты – все пересмотрел, часа полтора сидел. А потом говорит: «С вашего разрешения я их сожгу». И в печку бросил. Я его, падлу, удавить был готов.

– Ну а в остальном как дела? – спросил я, чтобы как-то сменить тему разговора.

– Немцев вот агитирую, – Женька засмеялся, – из политотдела рупор принесли и я в него кричу на переднем крае: «Ахтунг, ахтунг! Де дейч зольдатен, ахтунг!»

– Ну и как немцы реагируют?

– По-русски матом кроют.

Май 1981 года. Мы сидим с Евгением Федоровичем Капустиным, и перед нами, как и положено, наркомовские сто грамм в стакане.

– Где это ты пропадал? – спрашиваю я его. – Я звонил тебе 8 мая, звонил 9-го. Хотел поздравить! Никто трубки не брал.

– Немца встречал! – ответил Женя несколько заикаясь, это у него после контузии.

– Какого немца? – не понял я.

– Обыкновенного немца, из Берлина. В гости приехал, зовут Лео Кошиц.

– И чем тебе так интересен этот немец?

– Ну, прежде всего, он бывший лейтенант вермахта. Наш сверстник и в сорок третьем весной стоял в обороне на нашем участке фронта, против Смердынского мешка. Я ему карту показывал, он все места помнит и даже отметил, где его взвод стоял.

– Не его ли ты тогда агитировал и не он ли полоснул по тебе тогда из пулемета?

– Не знаю. Спросить можно. Его в начале апреля ранило осколком мины, кости запястья раздробило.

– Не из нашего ли миномета?

– Я уж интересовался.

– А он что?

– Смеется. Говорит, не исключено.

– Ты давно его знаешь-то?

– Да лет пятнадцать. Он в Берлине в издательстве служит. Часто в Москве бывает. А я у него в Берлине.

– А под Смердынь его свозить не думаешь ли?

– Да хорошо было бы. Может быть, и соберемся когда-нибудь, лейтенанта Кошица с собой прихватим. А?

Откровенно говоря, мне всегда казалось, что подобное возможно только лишь в плохом романе или кинофильме. Но жизнь иногда преподносит самые неожиданные сюрпризы.

Вечером 21 марта 1943 года мне было поручено вести роту в кино. Смотрели какой-то американский боевик с пением и танцами и специальный выпуск «Концерт фронту». Кинотеатр – одна из тех больших немецких землянок, в которых мы жили в конце февраля. Экран не более наволочки подушки, а энергия – от дизельного движка. Зрителей набилось человек тридцать. В душной прокуренной атмосфере, в лучах небольшого квадратного пятна, что-то мелькает и двигается под плавающие и хриплые звуки. За стеной землянки ритмично тарахтит дизельный мотор. От дверного проема, где я стою, мне хорошо видны затылки солдат – их взоры прикованы к тому, что происходит там, на освещенной плоскости экрана. И кажется уже, что ничто в мире не может более интересовать этих людей: так велико их внимание. И я понимаю их, и солидарен с ними, с их реакцией и той радостью, которую они испытывали от просмотра этой пустой и никчемной картины. Человек, постоянно сытый и никогда не испытавший чувства голода, вряд ли по достоинству оценит вкус ломтя обычного черного хлеба и глоток холодной воды из лесного ключа. Здесь, под Смердынью, все мы испытываем эстетический голод, а никогда не следует забывать, что «не хлебом единым бывает сыт человек». И солдаты наши, возвращавшиеся после киносеанса на передовую, счастливы были тем, что хотя бы на короткий миг побывали в ином «измерении мира», то есть побывали там, где царствует пусть иллюзорная, но все-таки поэзия, музыка и красота.

В какой-то момент я почувствовал, что сзади, среди солдат что-то происходит. Я оглянулся. Солдаты стояли в стороне от тропы, сгрудившись вокруг Кажихметова – здоровенного казаха из степановского взвода.

– Что происходит? – поинтересовался я, подходя ближе.

– Этот чурка оторванную ногу нашел, – сказал Шарапов, и в глазах его загорелось искорками что-то озорное и страшное.

Солдаты расступились. Кажихметов держал в руках меховой сапог летчика с обрывками комбинезона. Оторванная, отделенная от человека нога производила странное и вместе с тем жуткое впечатление. И вспомнился мне недавний воздушный бой. И летчик, выбросившийся с парашютом.

– Сержант Шарапов, – сказал я, стараясь придать голосу как можно более суровый и официальный оттенок, – ведите людей в расположение батареи.

22 марта. Утром я получил официальный вызов из политотдела дивизии: явиться на совещание комсомольских активистов, где мне предстояло пробыть два дня. Проинформировав Вардарьяна, я отправился в дивизию. Переправа через «Поляну смерти» прошла без осложнений.

Собрания проходили в огромной санитарной палатке медсанбата. Народа присутствовало немало: делегаты трех стрелковых и одного артиллерийского полков, представители различных служб и вспомогательных подразделений. После официальной части, докладов и дискуссий, тема которых: решение практических вопросов по реорганизации структуры комсомольских ячеек Красной армии и взаимодействия с партийным активом в деле патриотического воспитания личного состава подразделений, обед.

В той же самой палатке демонстрировался новый американский фильм «Три мушкетера» – голливудская пародия на великий роман Александра Дюма. Зрители в восторге от истории похождения трех поваров, изображавших из себя мушкетеров. Веселые песенки, курьезные и смешные ситуации, переходящие в клоунады, любовные сцены – все это способствовало состоянию непринужденной веселости, смеха и радости у зрителей. И люди как бы забыли на мгновение, что рядом, в пяти километрах, передовая с ее болотами, землянками и ежедневными минометными обстрелами.

Перед ужином я неожиданно встретился с Володиным. Мы не виделись с того момента, как расстались в штабе дивизии, после получения назначений. Мы никогда не были близки ни в Устюге, ни в Каргополе, а тут встретились как закадычные друзья. Разговорились. И он поведал мне о том, каким образом он стал дивизионным художником.

– Ты помнишь, нас тогда вызвали в политотдел и предложили самим решать: кому оставаться. И Женька тогда сказал мне: «У тебя жена и ребенок, а у меня никого. На передовую, говорит, пойду я, а ты оставайся в дивизии, тут безопаснее…» Вот он какой, наш Женька. Я что, – продолжал Володин, – рисую схемы, пишу историю дивизии. Работы хватает. Тут, конечно, не так опасно, как там, у вас. Но и нас бомбят иногда тоже.