Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 40)

– Но, – возразил я, – взвод норму выполняет!

– Я не о том, – отрезал политрук, – бойцы утомлены, они же не отдыхают! Вот если бы они работали с огоньком и окончили задание раньше, у них было бы больше и свободного времени. Понял?

Весь день я думал над предложением замполита. И вечером, когда все собрались за ужином, я бодрым голосом и объявил:

– А что, если завтра, с утра, приналяжем, часам к пяти закончим и отдыхать!

– Сам придумал, – спросил Шарапов, – или кто надоумил?

– Сам, – ответил я, не смущаясь.

– Ладно, дураков жизнь учит, – глядя на меня в упор, спокойно произнес Шарапов. – И запомни, лейтенант, только ради тебя мы завтра закончим к пяти. Так ли я сказал? – обратился Шарапов к остальным.

– Так, – мрачно согласился Зюбин и смачно сплюнул.

– А ты, лейтенант, опосля, – Шарапов многозначительно подмигнул, – посмотри, что с того со всего будет.

– Известно, однако, что будет, – каким-то особенно безразличным тоном заметил Спиридонов и, положив руки за голову, тяжко и тоскливо вздохнул.

17 марта. Весь взвод в полном составе – пять человек и я шестой – работали как никогда. Зюбин в одиночку таскал неподъемные комли. Норму, как и обещали, выдали к пяти вечера. Довольный успехом, я иду докладывать командиру роты об окончании работ. Вначале Федоров был крайне удивлен, а выслушав мой вопрос: «Могу ли я вести людей на отдых?» – стал глядеть на меня устало-отупевшим, ничего не выражающим взглядом. Вардарьян покраснел как рак и в молчании дико вращал своими навыкате глазами. Лишь один замполит соблюдал спокойствие.

– О чем вы говорите товарищ лейтенант?! Какой может быть отдых в рабочее время?! – И в тоне его я улавливаю нотки плохо скрываемого внутреннего ликования. – Повсюду на фронтах, – политрук патетически возвысил голос, – воины нашей Красной армии добывают победу своею кровью. В тылу наши женщины и дети, в беззаветном труде, сутками не покидают своих рабочих мест. Теперь мне видно ваше гнилое политическое нутро. Настоящий командир-комсомолец так не поступил бы. Он бы выставил почин: давать по две, по три нормы. Я, как коммунист, предупреждаю вас, и политическую работу вашего взвода буду контролировать сам. А сегодня, до ужина, вы должны дать еще одну норму!

– Ну что, схлопотал? – радостно встретил меня Шарапов. – Я же сказал: дураков жизнь учит!

До ужина свалили три дерева и те оставили в зачет завтрашней нормы. Шарапов, Спиридонов, Зюбин сидели на пнях и смолили махорку. Один Морин ни на что не реагировал и, казалось, спокойно орудовал топором, заготавливая сухостой на ночь.

18 марта. Оставив Зюбина в покое, замполит заинтересовался вдруг «классовой сущностью» рядового Морина – этого, по его словам, «непримиримого врага советской власти».

– Морин – казак, – шипит мне в ухо замполит, – его родственники находятся в добровольной оккупации. С него нельзя глаз спускать. Я приказываю: везде сопровождать его только с оружием и при случае… Понимаешь?

– Морина в обиду не дам! – взревел рассвирепевший Вардарьян после того, как я передал ему суть нашего разговора с замполитом.

Морин молчит, молчит тоскливо и упорно. А среди солдат уже пошел слушок, будто Зюбин поклялся «зэковской клятвой» пришить Гниду и ночью подбросить его немцам.

Во второй половине дня я заступал в очередной раз дежурным по роте и по этому случаю должен был отметиться в штабе батальона. Процедура обычная. Возвращаясь назад, на дороге я попал под массированную минометную профилактику. Немцы проделывают это с исключительной пунктуальностью, согласно заранее разработанному графику, независимо от того, есть кто-нибудь в это время на дороге или там никого нет. Солдаты шутят: «Немец вахту сдает». Мне бы следовало выяснить предварительно режим артиллерийской профилактики немцев, но я этого не сделал. И поплатился. Вой крупнокалиберных мин уложил меня на совершенно открытом пространстве. Я лежал, вдавливая свое тело в мокрый снег. А мины рвались и рвались вокруг. Слева кто-то истошно вопил, призывая на помощь. Подойти к несчастному было невозможно. Обстрел продолжался, и столбы земли, мокрой болотной жижи и снега вырастали то там, то тут, то справа, то слева, то спереди, то сзади. Воздух сотрясался от свистяще-шипящего воя мин, от грохота и гула, в ушах фиксировался шуршащий звук летящих мимо осколков. Один из них, размером с ладонь, рикошетом зацепил по каске и отлетел в сторону. В мозгу пронеслось: «Мимо!» Но тут же слышится с новой силой вибрирующий и все нарастающий звук приближающейся новой мины. И вновь ожидание нагнетающего чувства, ужаса: «Пронесет ли?!» Вопли раненого слева прекратились – все было кончено.

Так состоялось мое «крещение огнем бога Войны» во имя Родины, во имя Победы, «крещение», ставящее человека на грань жизни и смерти!

19 марта. Пришла почта. Первые письма по фронтовому адресу: Полевая почта 955–761. Несколько писем от матери, от тетки Веры, от Ники. Более полутора месяцев не имел я вестей из дома. Что-то думают обо мне они там – в Москве? Скорее, скорее уведомить их хотя бы одним письмом, успокоить, сказать, что всё в порядке! Они ведь так этого ждут! И я, сидя на пне, стал писать. Нужно торопиться, пока почтальон прохлаждается у старшины в управленческой землянке.

Все предыдущие дни стояла однообразная, по утрам туманная, сырая и пасмурная погода. Солнце появлялось лишь изредка тускло сверкающим сквозь наводопелую мглу, куда-то лениво плывущим диском. В такую погоду авиация противника бездействует и солдаты довольны. «Рама» не появлялась, следовательно, и землянки наши остаются пока что не в поле зрения немецкой разведки.

И вот сегодня впервые солнце, по весеннему нахальное, прорвало-таки мглистую броню, разорвало плотный полог туч и воссияло в бирюзово-синей выси небосвода раскаленно-плывущим шаром. Снег слепит глаза, и тени ложатся плотными ультрамариновыми пятнами, резкими и контрастными.

За падающими с шумом стволами деревьев мы вначале даже не расслышали пулеметной трескотни, доносившейся откуда-то сверху. Подняв головы, мы увидели на небольшой высоте кружащихся в смертельной схватке трех истребителей. На фоне синего, ясного мартовского неба мелькали то черными силуэтами, то всплесками ослепительного серебра крестообразные контуры боевых машин. «В бездонных голубых глубинах была машина не одна – гремел трех асов поединок. На фронте началась весна». Наш самолет сбили. Я смотрел не отрываясь, как он, оставляя буро-черный шлейф дыма, перечеркнул ясное мартовское небо и с воем где-то далеко врезался в землю. Глухой взрыв в той стороне засвидетельствовал нам о том, что все кончено. В небе, у нас над головой, повис парашют с фигурой человека. С немецкой стороны по нему били из пулеметов трассирующими очередями. Ветер относил парашютиста куда-то далеко в сторону.

В ужин привезли жидкую ржаную болтушку. Хлеба по-прежнему дают 900 грамм, снабжают водкой и американской колбасой. А вот горячий приварок оставляет желать лучшего.

– Тюремная баланда и та гуще, – хмуро бурчит Зюбин.

– Ништо, – облизывая ложку, резюмирует Шарапов, – старшина вон заместо харча погоны привез.

После ужина командир роты объявил всему личному составу приказ по полку об обязательном порядке ношения новых знаков различия – погон. В приказе предупреждалось, что за нарушение формы одежды виновные будут привлекаться к дисциплинарной ответственности.

Замполит обратился с речью, в которой говорил о влиянии мероприятия по введению погон на укрепление воинского духа армии, любви к родине и доблестного патриотизма.

Лежа на нарах, я думал о том, как могут эти погоны повлиять на состояние дисциплины в моем взводе. Шарапов, Спиридонов, Зюбин и Морин, в погонах или без них, были, вне всякого сомнения, образцовыми солдатами. Так что могли прибавить им эти самые погоны?!

Я так и не понял, удалось мне заснуть или нет, когда сквозь дремоту услышал я голос Зюбина, стоявшего в это время на посту у землянки.

– Что случилось? – спрашиваю я, окончательно просыпаясь.

– Зюбин, однако, говорит, что «рама» кружит, – шепотом ответил Спиридонов.

Выглянув из землянки, я увидел в небе довольно низко двухфюзеляжный «фокке-вульф». Ночь ясная, и на белом снегу лесной поляны наши землянки, с подымавшимися вверх струйками дыма, должны просматриваться с самолета вполне отчетливо.

– Давай вниз, начальник, – прохрипел Зюбин, подталкивая меня к проему двери.

И едва мы только успели скрыться в угловой траншее при входе в землянку, как в воздухе завыли мины. Налет страшной силы обрушился на нас. Батарея тяжелых минометов проутюживала нашу поляну веером по площади.

20 марта. Поутру мы увидели, что весь снег вокруг землянок черен от копоти воронок. Повсюду валялись успевшие уже покрыться ржавчиной, корявые осколки увесистых мин.

– Теперь, однако, фриц регулярно бить станет, – заметил как бы мимоходом сержант Спиридонов.

После завтрака Федоров отослал меня в штаб полка с документами. Возвращался домой, на передовую, достаточно поздно. Нужно было в очередной раз пересекать знаменитую «Поляну смерти» и протекавшую по ней неширокую речку Смердынку. Несмотря на начавшуюся ростепель, речка Смердынка все еще держалась подо льдом. Место нашей переправы немцы регулярно обстреливали из гаубиц и тяжелых минометов, кроша лед и разбивая настил моста. Саперы едва успевали наводить новый, как очередной налет вновь все обращал в хаотическую кучу древесного лома.