– Наши соберутся не раньше пяти. – Гришин посмотрел на часы и продолжал: – Что думаешь делать?
– Займусь письмами, – ответил я. – Неизвестно, где завтра будем.
– Валяй, а я узнаю насчет обмундирования.
Гришин ушел. Написав несколько писем, я пометил их одним словом: «Няндома». Пусть сами догадываются. Интересно, какое нам дадут обмундирование? Шерстяное или диагоналевое?
– Обмундирования нет и не будет, – сообщает вернувшийся Гришин. На складах имеется лишь только милицейское, хлопчатобумажное, синего цвета. От него сама милиция отказалась. Оно все мятое и прелое.
– А что же делать? – спросил я растерянно.
– Брать то, которое есть, – отвечал Гришин, – другого не будет.
Получив гимнастерку и брюки темно-серо-синего цвета, мы одолжили в гостинице утюг и стали приводить их в приличный вид. В комнате запах прелью и сыростью, как в старом подвале, из-под раскаленного утюга шел вонючий и затхлый пар.
– Не тужи, Андрей, – смеется Гришин, – оно хоть и прелое, да новое.
Кроме того, выдали белье, кирзовую полевую сумку, документы и деньги. Резервным офицерам положено законом 550 рублей денежного довольствия в месяц. По окончании училища выдается оклад и 200 % подъемных. Итого: 1650 рублей. Своих денег у меня 600. Следовательно, я располагаю суммой в 2250 рублей. 2000 я оставляю себе, а 250 отсылаю матери.
– Сегодня воскресенье, – говорит Саша Гришин, – должен быть большой рынок. Пойдем побродим.
За 80 рублей купил буханку круглого украинского хлеба.
4 февраля. «Вот уже пятый день живем мы в няндомской гостинице, – пишу я матери, – платим по 5 рублей в сутки. Директор – женщина симпатичная и простая в обращении. Ей лет тридцать пять, и она сама по утрам ставит для нас самовар. Вечера проходят в болтовне с соседями по номеру – приветливыми и добродушными летчиками. Они здесь по приему каких-то грузов, идущих эшелонами из Архангельска. Сегодня у одного из них, старшего лейтенанта, я сторговал за 850 рублей ручные часы Первого часового завода. Он их получил в день окончания летного училища».
– Ладно, – сказал старший лейтенант летчик, снимая часы с руки, – тебе они на передовой понадобятся. А я себе достану.
Несколько раз ходили в кино. Картины идут старые, всем известные: «Свинарка и пастух», «Волшебное зерно», «Фронтовая хроника». Ленты некачественные и часто рвутся. Изредка обедаем в литерной столовой «Райпотребсоюза». Кто-то растрепал, что я художник, и сама директор няндомского ресторана явилась с просьбой «срисовать с нее карточку». То есть сделать увеличенную копию с фотографии, подкрашенную акварелью. Просьбу я выполнил, и мы с Гришиным оставшиеся дни получали приличный обед с хлебом и пивом, а по утрам кофе с молоком – продукт редкий и дефицитный.
5 февраля. Наконец-то из Архангельска прибыл долгожданный эшелон: обычные, двухосные, товарные теплушки, рассчитанные на «сорок человек или восемь лошадей». Нас разместили с комфортом – по тридцать на вагон. Теперь наш путь на фронт, на передовую. И вспомнились мне слова старого полковника, командира батальона Каспийского пехотного полка, участника Брусиловского прорыва и отца моего товарища: «Человек порой гибнет на войне задолго до того, как попадает в дело, на передовую. Если в душе возникает безумство страха смерти, можно сказать – пуля, осколок сами найдут его». И вот я думаю над этими словами и стараюсь не допустить этого страшного чувства в свое сердце.
Отправляли нас вечером. Четыре теплушки наши прицепили к очередному эшелону, идущему на Москву.
6 февраля. Вологда. Здесь наши вагоны отцепили и стали формировать небольшой специальный состав из десяти вагонов. Что было в тех вагонах, неизвестно. Да нас это и не интересовало.
7 февраля. Покидаем Вологду. Погода портится, наступает время «февральских кривых дорог». Метели такие, что иногда случается стоять в пути из-за заносов. В вагонах тепло и относительно свободно. На железных печурках парим горох и готовим гречневую кашу.
8 февраля. Прибыли в Череповец. Свободно торгуют водкой. Наши, естественно, перепились. «Страшно и жутко смотреть на скопище пьяных людей, потерявших разум и человеческий облик», – записал я в тот день. Идет отчаянная «резня в очко». Проигрывают друг другу не только подъемные, но и обмундирование, и белье.
– Что делать, – говорит, вздыхая, Симорин, – человек таким образом порой снимает накопившиеся нервные и психические перегрузки.
Самыми азартными и страстными картежниками оказались Костя Бочаров и Артюх. Артюх играл сосредоточенно, профессионально метал карты, забывая обо всем. На одной из остановок он вышел проветриться и сел в чужой эшелон, который и увез его в сторону Тихвина. Вернулся Артюх лишь через сутки. Упившиеся ребята из бывших московских школьников, заводилой среди которых был Витька Денисов, – стали вспоминать обиды и притеснения, чинимые в прошлом старшиной роты Шведовым. Завязалась потасовка, и Шведова вытолкнули в открытую дверь вагона на полном ходу поезда. К счастью, на насыпи был глубокий снег и Шведов отделался только испугом. На очередной стоянке он догнал нас по шпалам. Протрезвевшие ребята присмирели и, что греха таить, откровенно обрадовались счастливому возвращению нашего бывшего старшины.
11 февраля. Эшелон наш – всего из девяти вагонов – целые сутки стоял на станции Бабаево. День серый, пасмурный. Серые деревянные дома, голые деревья и кусты. Все под снегом, и все серое. У станции базар и барахолка, как и в Няндоме, тут ничего не продают, а всё только меняют. У коновязи пара низкорослых, тощих и грязных лошаденок с розвальнями, по снегу разметаны клоки сена и соломы. В небе тучи ворон. Старуха в латаной телогрейке и огромных валенках предлагает медный, плоский солдатский котелок с двуглавым орлом на клейме. Старуха просит за котелок четвертинку хлеба. Я дал старухе четвертинку буханки и получил посудину времен Скобелевских походов.
12 февраля. Проехали Чагоду и обедали на станции Хвойная. Здесь дислоцируются крупные путевые склады. По аттестату нас отоварили сухим пайком на трое суток и одноразовым горячим обедом. Грязная столовая размещается в наскоро сколоченном бараке при станции. Кормят мутным, перекипевшим супом и подгоревшей кашей с куском американской колбасы. И тем не менее это все-таки обед, а не сухой концентрат, едва прокипяченный на железной печке в теплушке.
13 февраля. Станция Неболчи. Военный комендант сообщает, что ехать предстоит до станции Тальцы, где в деревне того же названия и размещается резерв командного состава Волховского фронта.
Отсюда разойдутся наши фронтовые пути-дороги. Большая партия уходит на Ленинградский фронт через Волхов вдоль Ладоги по наскоро проложенной железнодорожной ветке. Уходят Вася Жидков, Витька Чеканов, Матвей Падалка, Виктор Федотов и близорукий коротышка Перфильев.
14 февраля. Старая маневровая «овечка» тащит наши четыре вагона в направлении станции Тальцы. Отъехав от Неболчей километров восемнадцать и не доезжая четырех километров до Талиц, наш куцый эшелон останавливается и следует команда вылезать. Вокруг – чистое поле и никаких признаков станционных построек или жилья. На путях встречает нас офицер из отдела кадров Волховского фронта в звании капитана. Золотым сиянием горят на его плечах офицерские погоны с четырьмя серебряными звездочками, на воротнике шинели прямые малиновые петлицы с золотыми пуговицами. Я оглянулся и на всех лицах увидел одно и то же выражение растерянности и удивления. Это понятно: подобную форму одежды нам приходилось наблюдать разве что в кино или на сцене, да и то только лишь на тех, кто изображался нашими врагами, – на белогвардейцах. Во всяком случае, кличка «золотопогонник» была страшной и опасной. Теперь мы стоим на путях и видим перед собою человека в золотых погонах. И этот человек, протягивая нам руку, говорит: «Здравствуйте, товарищи офицеры». Очевидно, капитан понял причину нашего смущения и замешательства и сразу объяснил нам, что он учился в Москве, на Академических курсах и что именно там их при выпуске обмундировали уже по новой форме. Разговаривая, мы перешли железнодорожные пути и направились в деревню Тальцы, видневшуюся за пригорком в полутора километрах от насыпи. В низине, извиваясь, текла неширокая речка Пчевжа, которую пришлось переходить по шатким, качающимся мосткам. Дорогой мы расспрашивали капитана о Москве, интересовались, как там с продуктами, бывают ли тревоги и что нового в театрах. В Тальцах не осталось ни одного местного жителя. Окна в большинстве домов с выбитыми стеклами забиты досками и заткнуты тряпками. Едва мы пришли в штаб резерва, как стали оформлять документы на группу офицеров по заявке 7-й гвардейской танковой бригады.
С этой группой ушел и наш Витька Денисов. Оставшихся дежурный по резерву пошел размещать на ночлег. Меня, Сашу Гришина и Федю Липатова определили во второй дом по главному порядку.
Заходим. Обычная крестьянская изба. Окна забиты досками и заткнуты ветошью, отчего в помещении темнота. Справа у стены нары, и на нарах люди. Лежат прямо в сапогах, курят и о чем-то тихо беседуют. Огоньки их папирос красно-оранжевыми отблесками вспыхивают в темноте. В доме тепло и уютно, приятно пахнет жильем и топящейся печкой. У огня, перед раскрытой дверцей подтопка, сидит смуглый парень – похоже, азербайджанец – в меховом жилете и валенках, с одним кубиком на петлицах и по бумажке, коверканным русским языком напевает: «Бьется в тесной печурке огонь, на поленьях смола, как слеза…»
