Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 29)
Комиссар Матевосян что-то выкрикивает своим резким, гортанным голосом. Понять трудно. Воспринимаются не слова, а эмоции. Он что-то говорит об исключительности нашего выпуска. О том, что такого набора, как наш, военное училище никогда не видало и вряд ли когда увидит. Он желает нам боевой славы, удачной службы и счастливой победы.
– Я надеюсь, – взмахнув в воздухе кулаком, выкрикивает напоследок комиссар, – что если и не все из вас станут генералами, то уж до полковника должны дойти многие.
Шеренги взревели «ура», в руках приветственно замелькали шапки. То была славная, теплая минута всех охватившего задушевного восторга. Волнение улеглось, и послышалась команда:
– К торжественному маршу!
В последний раз, отбивая шаг, проходит бывший учебный минометно-артиллерийский дивизион перед начальником училища, перед своими командирами и преподавателями. Впереди строя, приложив ладонь правой руки к ушанке, припадая на раненую ногу, идет бывший наш взводный – старший лейтенант Синенко. Скоро, очень скоро мы расстанемся с ним. Он едет в распоряжение резерва НКО через Москву, и я дал ему свой московский адрес, попросив зайти навестить мою мать.
Под звуки марша «Прощание славянки» мы идем через весь город. На тротуарах стоят люди – в большинстве это женщины, многие плачут, утирая глаза платком. Оркестр сопровождает нас до выхода на Няндомский тракт. Предстоит обратный путь от Каргополя до Няндомы – восемьдесят шесть километров. Вот и мост через Онегу – тогдашняя городская застава. В морозном воздухе запела труба, и душу наполнили звуки старинного сигнала русской армии, сигнала, памятного мне с детства: «Слушать всем! Последний поход!» Смолкла труба, рассыпался строй! Все поздравляют друг друга, смеются, кучками бредут по накатанной снежной дороге. Она теперь ровная, гладкая, утрамбованная машинами. Оркестранты машут нам своими инструментами, и яркие всполохи солнца сверкают радостной иллюминацией на их трубах.
– Вот вы и вольные казаки, – говорит, улыбаясь, Синенко, – до Няндомы добираемось як хто сможеть: пешком ли, на машинах. Устреча в Няндоме на вокзале, ежедневно, у семнадцать ноль-ноль!
Длинной вереницей растянулась наша колонна по обочине шоссе. Многие сразу же вскочили на попутные машины, и первым среди них был вездесущий Артюх.
Прощай, Каргополь! Прощай, пехотное училище! Ты перевоспитывало, перековывало избалованных, изнеженных московских мальчишек в сознательных и волевых офицеров. Первоначально нас было более 600, а к выпуску дошло лишь 120.
Недолго просуществовало оно после нашего выпуска – его расформировали за ненадобностью приказом от 29 июля 1945 года.
Дорога на фронт
– Ну и куда ты так спешишь, – услышал я вдруг, словно посторонний, свой же собственный внутренний голос.
– Куда? – как бы переспросил я сам себя и неуверенно ответил: – Очевидно, я спешу в Неведомое Будущее.
– А что там, ты знаешь? – как бы кто-то со стороны задает мне этот провокационный вопрос. – Ведь идешь-то ты не куда-нибудь, а на фронт! А знаешь ли ты, что такое фронт?!
Что там, на фронте, я не знал даже отдаленно. Я шел и смотрел на рябившую искорками в глазах, на накатанную и ровную снежную дорогу. Рядом со мною идет сутуловатый Саша Гришин.
– Спешить, пожалуй, не надо, – обращается он ко мне, – давай-ка зайдем куда-нибудь чайку напиться. Обмозговать ситуацию, переварить события.
Я соглашаюсь. Пройдя километров пять, мы постучались в крайний дом небольшой деревеньки Гусево. Отдохнули, напились чаю, позавтракали, прикрепили кубики на петлицы, поблагодарили хозяев и пошли дальше. Километров еще через четырнадцать, за изгибом Няндомского тракта, у погоста Малая Шалга, решили заночевать. Утро вечера мудренее.
Хозяйка дома, пожилая русская женщина, каких обычно зовут «старушками», гостеприимная и жалостная ко всякому путнику, вскипятила самовар, выставила топленого молока, квашеной капусты, картошку в чугунке, соленых грибов. О боже! Какой же благодатной и райской показалась нам эта незатейливая еда – еда простого русского человека. Заварили чай. Стол стоит у окна, а там – за окном, в лучах заходящего солнца, сверкает гладью Няндомский тракт. Глядя в небольшое, подернутое изморозью оконце, мы наблюдаем, как мимо нас идут остатки нашей колонны. Никто больше не осел в этой маленькой деревеньке.
Дом небольшой, но очень теплый. За ужином беседуем с хозяйкой. И никогда, наверное, не забыть мне этой беседы при свете сухой лучины.
Подумать только, в середине XX века и горящая лучина в средневековом кованом поставце. Да и чем могла эта женщина освещать свою избу вдали от электролинии, без керосина и свечей? Спать легли на полатях под тулупами. Шуршали тараканы, пахло русской деревней – запахом неповторимым, родным и приятным.
Поутру, встав на заре, хозяйка сварила нам каши на завтрак и в дорогу. Не спеша, поев каши с молоком, налившись чаю, стали караулить попутную машину. Наши ушли вперед, и конкурентов, по-видимому, не предвиделось. Две грузовые полуторки прошли мимо, третья затормозила. Договорились быстро: стакан махорки и четыре армейских сухаря. Нам повезло. Говорили, что такса здесь пять килограммов хлеба. Сухари я сэкономил заранее, лежа в госпитале. Махорка была Сашина. Старушке, приютившей нас, дали двадцать пять рублей и кусок хозяйственного мыла. Она была довольна, провожала нас до калитки и все твердила: «Храни вас Господь и Пресвятая Мать Богородица».
Через шесть часов мы были уже в Няндоме. Продрогли страшно. День, как и вчера, был солнечный, тихий и морозный. По дороге мы обгоняли остатки нашей колонны, и кое-кто подсел к нам в кузов.
«30 января 1943 года, – записал я в тот день вечером, – первый день нашей самостоятельной жизни. Ощущение необычное и странное. На вокзале в Няндоме какой-то солдат, шедший мимо, вытаращил глаза, вытянулся и взметнул ладонь к шапке. „Что это он так?“ – удивился я и даже оглянулся. Оказывается, это он перед нами, а мы ему даже не ответили. Нужно быть внимательнее».
Остаток дня шатались по городу. Зашли на рынок, потолкались по барахолке. Здесь всё только меняют и деньги не жалуют. Комендантский патруль прошел мимо – не остановил, не потребовал увольнительной. Всюду свободный проход.
– Где жить-то будем? – спросил я у Гришина. – Надо куда-то приткнуться. Да и о жратве подумать не мешает!
– Знаешь что, – доверительно прошептал Гришин, – попробуем толкнуться в «Райпотребсоюз». Чем черт не шутит, а?
Председатель «Райпотребсоюза», мужеподобная женщина, отнеслась к нам сочувственно и устроила обед в литерную столовую по «первому талону», то есть в отделение для ответственных работников.
– Порядок! – Саша Гришин от удовольствия потирал ладони. – Остается проблема с жильем. Шататься по квартирам – удовольствие не из приятных. Попробуем толкнуться в гостиницу.
– Что ж, попробуем, – согласился я.
Гостиница в Няндоме одна, двухэтажная, рубленная из добротного сосняка, окна большие, номера просторные, теплые, отопление печное. Нас разместили в компании двух лейтенантов-летчиков, добродушных и приветливых ребят. Вдоль стен четыре металлические кровати с пружинными сетками, ватными матрацами и теплыми шерстяными одеялами, чистым бельем и перовыми подушками.
– Это тебе не казарменная койка. – Гришин довольно подмигнул мне и стал пробовать упругость одной из кроватей.
– Что, из училища, что ли? – поинтересовались летчики.
– Угу, – промычал Гришин, – из училища.
– Ясно, – сказал один из летчиков, засмеялся и, встав со стула, оправил складки своей ладной коверкотовой гимнастерки.
– Пойдем посмотрим, чем тут кормят по «первому талону»? – сказал Саша Гришин.
По «первому талону» в райпотребсоюзовской столовой давали на обед щи и пшенную кашу со свининой, хлеб люди приносили свой. Пришлось и нам предварительно зайти на рынок – за четыреста грамм чернушки отдали семьдесят грамм сахара. Столы в столовой покрыты белыми скатертями, едят, пользуясь ножом и вилкой.
Тем, кто не сидел за пропитанным жиром столом на шестнадцать человек в солдатском пищеблоке, кто не делил супа и каши из общего бачка, кто не слышал команды «Встать, выходи строиться!», тому не понять нас и те ощущения, которые мы испытывали от минимального комфорта в этой провинциальной, не первого разряда, столовой.
Вернувшись к вечеру в гостиницу, мы узнали, что там обосновались еще несколько человек из наших.
– Где-то приткнулся наш Артюх? – сказал я. – Он вскочил в машину один из первых.
– И надо полагать, – добавил Гришин, – не отдал за проезд ни рубля, ни грамма хлеба.
– А что вы хотите, – вмешался в разговор подошедший Спирин, – Артюх одессит, и насчет «менять-продавать» ему нет равных.
В номере топилась печь. Летчики, очевидно, где-то гуляли. Пора и спать. Ложусь в чистую и мягкую постель, матрац приятно пружинит. Закинув руки за голову, я гляжу в потолок. «Неужели же, – пронеслось в мозгу, – трубач не прогорнит „зорю“ или „тревогу“. Неужели не завопят истошным голосом: „Подъем!“ Не сон ли это?» – думал я, засыпая.