Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 32)

– Скажите, – спрашиваю я громко, ни к кому конкретно не обращаясь, – как попасть на дорогу по направлению к деревне Оломна?

– Справочное бюро за углом, налево, возле гастронома, – услышали мы откуда-то сверху, и тотчас веселый дружный хохот окружил нас.

Смеемся и мы. Обижаться тут не на что. Ориентируясь с большей определенностью, идем вдоль колонны танков. Навстречу бежит офицер. Мы к нему:

– Нельзя ли с вами доехать до Оломны?

– На танках не положено, – бросил мимоходом и побежал дальше.

– Пошли пешком, – предложил кто-то, – два десятка верст – не расстояние.

– Куда идти-то?

– Дорога одна. Придем куда-нибудь.

– А и придем не туда, эка важность. Там-то уж наверняка укажут, куда нужно идти.

– Это точно! Идем-то ведь мы на фронт, на передовую. Не наоборот же!

Вопреки нашим опасениям, мы попали в указанное место и явились точно по назначению в срок, то есть 18 февраля 1943 года под утро прибыли в отдел кадров 54-й армии Волховского фронта, в деревню Оломна.

18 февраля. В сырых и туманных сумерках хмурого рассвета едва вырисовываются очертания деревенских построек. Безотрадная картина деревни прифронтовой полосы. Несмотря на то что избы заняты под армейские службы и в них живут военные люди, поражает ощущение какой-то общей пустоты и безлюдья. Дело, очевидно, в том, что военные сами по себе иноприродны деревне с ее мирным сельским укладом. Ушли жители, и развалилось хозяйство – оно не нужно военным и не поддерживается ими. Поэтому-то всюду разорение всего того, чем когда-то жила деревня.

Значительно позже, к своему удивлению, я обнаружил, что землянки переднего края имеют более обжитой вид, нежели брошенные жителями дома прифронтовых деревень, хотя бы и занятые под службы тыла.

В отделе кадров нас долго не задержали и быстро рассортировали по дивизиям. Группа, в которую вошли Володин, Капустин, Липатов и я, получила назначение в 311-ю стрелковую дивизию, штаб которой был расквартирован где-то в районе железнодорожной станции Жарок.

Простившись со спутниками, распределенными по другим дивизиям, мы отправились в путь. Погода стоит сырая и пасмурная. Быстро меркнет свет короткого зимнего дня. В отдел кадров штаба 311-й дивизии добрались засветло, часам к четырем. Отдали бумаги и стали ждать. Через некоторое время штабной офицер, деловой и представительный, сообщил нам, что документы наши оформят не раньше ночи. Посоветовав, где нам отдохнуть, офицер ушел, оставив нас в состоянии некоторого недоумения. Через час Капустина и Володина вызвали в политотдел для собеседования. Вернувшись из политотдела, Володин собрал вещи, простился с нами и ушел, сообщив, что он уже на месте. Остальным документы оформили к десяти часам вечера. Капустина, Липатова и меня направляют в 1069-й стрелковый полк (схема 1).

– Как туда добираться? – справляемся у представителя отдела кадров.

– По дороге прямо, – отвечает резко и скороговоркой, – она одна: полем через болото, дальше лесом и вправо – там поляна с ручьем, мост и остатки деревни. Затем опять поворот вправо. Доброго пути. – И ушел.

Вновь расходятся наши дороги. Прощаемся с товарищами по училищу. Теперь нас только трое – втроем и отправляемся в путь.

Сырая и гнетущая тьма ночи. Бредем по дороге – она действительно одна. Идем полем, и чувствуется, что дорога насыпная: вокруг – непролазные болота. До леса, судя по времени, расстояние около пяти километров. Лес, густой, высокий и мрачный, словно коридором сжимает дорогу. В обе стороны от дороги отходят боковые просеки и тропы. Иногда попадаются указатели: «Хозяйство Цешковского», «Медсанбат-3», «Хозяйство Шевгуна». Кто такие Цешковский и Шевгун и какие у них такие «хозяйства»? И где тот поворот, от которого нужно принимать вправо, чтобы попасть на поляну с ручьем и переправой? Перекинувшись вопросами, пошли дальше.

Откуда они взялись, мы так и не поняли, – налетели на нас с лаем легкие собачьи упряжки с санитарными волокушами. Вожак головной упряжки матерый черно-пегий кобель с хриплым рыком, не обращая на нас внимания, пролетел мимо. В волокушах раненые, укрытые одеялами и пристегнутые ремнями. Позади этого странного каравана на значительном расстоянии бежит девчонка-санитарка в шубе и валенках. Пока мы соображали: спросить бы дорогу – их и след простыл. Лишь как эхо, где-то сзади, слышался отдаляющийся надсадный собачий лай.

Как-то само собою вышли мы на нужную поляну, по которой, как выяснилось потом, текла речка Кородынка. Небо высвечивается то зеленым, то красным, а то вдруг и белым отсветом.

– Похоже, ракеты, – промолвил Липатов.

– Почему так бессистемно? – отозвался Капустин.

Действительно, подумал я, почему? В училище нам объясняли, что ракеты служат средством сигнала атаки или отхода.

– Непонятная иллюминация, – выразился я вслух.

Вскоре мы, однако, узнали, что немцы пускают ракеты просто-напросто ради освещения передовой – из опасения действия наших ночных поисковых групп.

Судя по времени, мы, должно быть, прошли уже километров пятнадцать. Глаза привыкли к темноте, а от ракетных зарниц бывает моментами даже светло.

По дороге, навстречу нам, идет пожилой солдат. Идет без оружия, руки в карманы. Мы останавливаем его и спрашиваем дорогу.

– А чё надо-то? – не вынимая рук из карманов, переспрашивает солдат. – Штаб полка, что ли? Так прошли. Туточки недалече, шагов с полета. Там часовой окликнет. – И пошел размашистой походкой, не обращая на нас более никакого внимания.

Вернулись несколько назад.

– Вот, – кричит Капустин, – табличка тут: «Хозяйство Репина». Может, это и есть то, что нам нужно?!

«Хозяйство Репина» действительно оказалось штабом 1069-го стрелкового полка. Мы остановились перед добротной землянкой со стеклышком в небольшом оконце. Кругом все по-хозяйски ухожено. Доложили дежурному по штабу.

– До утра отдыхайте, – сказал дежурный, забрав наши документы. – Эй, там, – крикнул в темноту, – часовой! Проводи командиров, покажи землянку.

Часовой лениво идет по тропе, останавливается, не доходя до землянки, молча тычет в нее пальцем и возвращается на прежнее место. Землянка победнее штабной. Вход завешен одеялом. Поднимаем полог – там черная дыра. Из дыры тянет теплом и запахом пота; слышится дружный храп и тяжкое дыхание с присвистом. Встав на колени, поочередно вползаем в дыру. Одеяло падает, и мы оказываемся в непроглядной тьме. Движение – и моя ладонь упирается во что-то мягкое и теплое.

– Ктой-то? – слышится испуганный голос.

– Тебе что, в душу твою мать, другой дороги нет, как по головам ходить?!

Молчим. Замолчала и землянка. Очевидно, тут это в порядке вещей. Падаем там, где кто нашел место, втиснувшись среди спящих. Полная непроглядная тьма и густой дружный храп. Засыпаем и мы, как были: в шинелях и шапках, с вещевыми мешками за спиной.

19 февраля. Проснулись мы всё в той же тьме. В землянке, однако, стало свободно. Оглянувшись, я убедился, что мы одни. С кем мы ночевали – неизвестно. Вещевой мешок колом давит в спину, лямки режут плечи. Изгибаясь, чтобы не удариться головой о накат, шарим по стенам в поисках выхода.

– Здесь! – крикнул Липатов и поднял полог из одеяла.

На улице совсем уже светло. Идет редкий снежок, медленно и нехотя опускаясь на землю. Из одной землянки в другую пробежал офицер в меховом жилете, в ватных штанах и ушанке. Мы к нему – товарищ, скажите.

– Ждите, – бросил на ходу, – вызовут. – И скрылся в проеме лаза.

Присели под сосной. Ждем. Через некоторое время из штабной землянки со стеклышком вышел средних лет представительный командир, как и все тут, в меховом жилете и ушанке, и направился прямо к нам, неся в руках какие-то бумаги. Мы поднялись с земли, отряхнулись и невольно приняли положение по команде «смирно».

– Здравствуйте, товарищи лейтенанты, – произносит он твердым, властным баритоном и представляется: – Майор Репин.

Почему Репин?.. Репин был художник, проносится в мозгу… Нет, не то… Ах да… На той табличке было написано: «Хозяйство Репина». Выходит, перед нами – командир полка майор Репин!

– Лейтенант Капустин кто? – слышу я голос майора Репина.

– Я! – И Женька выходит вперед.

– Так, – как бы что-то соображая, говорит командир полка, – во второй батальон. Лейтенанты Липатов и Николаев – в первый. Оружие и все, что положено, получите в службах тыла. Счастливо воевать. – И, пожав нам поочередно руки, повернулся и ушел к себе в землянку со стеклянным оконцем. Мы стоим, молча рассматриваем бумаги, стараясь разобраться в том, что там написано.

– Пошли, что ли? – услышали мы вопрос, исходящий от личности неопределенного звания и положения. На личности ватные штаны, валенки, телогрейка без каких-либо знаков различия и мятая шапка ушанка. И, не сказав более ни слова, личность пошла по извилистой тропинке, протоптанной в снегу. Молча, гуськом мы тронулись следом. Вокруг редкий березовый лес и мелколесье. Далеко ли мы отошли от штаба, сказать трудно, как наткнулись на странного человека, сидящего возле дерева. Провожатый наш прошел мимо. «Зачем в лесу, у дерева, сидит этот необычный человек?» – спрашиваю я как бы самого себя. В черных, густых и курчавых волосах – снег. Большой и горбатый нос, а в глазницах снег. Мундир серо-зеленого цвета, черные погоны с серебряным галуном. Ворот расстегнут, и там тоже снег. Ноги босые, а пальцы на морозе не красные, а бледно-восковые, и между ними снег. Останавливаемся. Федя Липатов бледнеет. Женька Капустин смотрит сумрачно и наконец спрашивает: