Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 34)
– Арчаков, – крикнул старшина, – за завтраком-дак. Да получи-тко две порции на лейтенантов-то.
Кто-то внизу гремит котелками и идет к выходу. Слышится грохот падающей посуды, матерная ругань и выкрик: «Кой дурак винтовки поперек дороги бросил?»
– Лейтенантские это винтовки, – слышу я голос с нижних нар и по хриплому тембру узнаю нашего ночного часового.
– Для винтовок существует пирамида, – резко, отчеканивая слова произносит старший лейтенант, как бы ни к кому не обращаясь, – и винтовки должны стоять там, чьи бы они ни были.
Выслушав упрек в свой адрес, я молча слезаю с нар и выхожу на воздух, прихватив по пути наши оставленные на лестнице винтовки.
Светает. В серых сумерках хмурого утра определяются предметы и детали окружающего мира. По белому снегу, подобно привидениям, двигается вереница солдатских фигур с термосами и котелками. В полусотне метров от землянки стоит мохнатая монголка с розвальнями, на которых укреплена походная кухня. Пожилой солдат в грязном тулупе орудует большим блестящим черпаком. Вокруг кухни толкотня. Подойдя ближе, среди общего говора, улавливаю фразы: «Чё ноне шум был?», «Разведка, говорят, ходила. За языком. Да сами влипли», «Двоих, слышь, потеряли, а третьему скулу разворотило», «К минометчикам, вон, перевязываться заходили». Так! Значит, ночью был не сон, не бред, а фронтовая явь!
Так начинался день 20 февраля 1943 года – первый день нашего пребывания на переднем крае обороны первого батальона 1069-го полка 311-й стрелковой дивизии 54-й армии Волховского фронта.
Смердынский мешок
– Теперь у нас, значит, на передовой небезопасно будет.
Говоривший солдат деловито обсосал цигарку, закусил ее углом рта и стал высекать огонь кресалом. Пауза, возникшая при этом, была явно предумышленной. Солдат, хитро щурясь, как бы привлекал к себе всеобщее внимание.
– Теперь, значит, – продолжал солдат, пуская кольца сизого, крепко пахнущего махорочного дыма, – как только наши новые лейтенанты со своими красными нашивками объявятся на передке, немцы враз сообразят, что и к чему! Вот и будешь от своей морды на отбивные получать, навроде как ноне у разведчиков было.
– Гутарят, быдто удвоих подшибло, – обратился к говорившему низкорослый, плотный солдат с черными усами, в кавалерийской шинели. – Там они ишшо. Али как?
– Там, куда им деваться, – лихо сплюнув сквозь зубы, сказал рябой солдат. – Мы, однако, с Зюбиным смотрели. Лежат они ближе к нашим. Видать их. Немцы трогать их не станут. Ни к чему им это.
Мы с Липатовым молчали. Солдаты нас не замечали, не обращали на нас ни малейшего внимания. Между тем было очевидно, – разговор их рассчитан был на нас. Из землянки высунулась фигура старшего лейтенанта. Он бросил в нашу сторону угрюмо неприветливый взгляд и крикнул:
– Шарапов, где Вардарьян?
– У пехотных, – лениво ответил Шарапов – тот самый, кто только что рассуждал о наших красных шевронах с золотыми галунами.
– Позови, – резко приказал старший лейтенант и на полусогнутых ногах юркнул обратно в землянку.
«Что происходит? – рассуждал я сам с собой. – Да, мы впервые тут, на передовой. Да, нам трудно, непривычно и тяжко. Да, вчера у нас дрожали ноги, пересохло в глотке, не легче нам и сегодня. А разве у вас все было иначе?! Или вы уже успели забыть, как сами вы впервые попали на фронт, на передовую?! Откуда такое презрение и ерничество?»
По тропе в нашем направлении идут Шарапов и офицер в новом, белом полушубке. На Шарапове телогрейка, ватные штаны, высоко под колени затянутые обмотками. Ноги у Шарапова тонкие, кривые, а на ногах узконосые немецкие ботинки на высоком каблуке, отчего кажется, будто Шарапов ходит вприпрыжку, сильно сутулясь и отчаянно размахивая руками. Лицо у Шарапова худое, острое и «себе на уме». Грязная солдатская шапка лихо надета набекрень, на одно ухо. Что-то карикатурное есть в его облике.
Офицер в новом полушубке выглядит крепким, молодым и здоровым парнем с типично армянской физиономией: большим, мясистым и горбатым носом, полными губами, большими, навыкате черными глазами и небольшими черными усиками. Из-под комсоставской цигейковой шапки выбивается копна черных вьющихся волос. Офицер идет слегка косолапой походкой. На ногах валенки с подвернутыми голенищами. На поясе болтается наган со странной алюминиевой цепочкой наподобие бус.
– Вы прибыли сегодня ночью? – обратился к нам офицер и, улыбнувшись, отрекомендовался: – Лейтенант Вардарьян.
Мы поочередно назвали себя и обменялись рукопожатиями. Шарапов беззастенчиво рассматривал нас. Рассматривал так, словно собирался покупать и прикидывал – сколько мы можем стоить?!
– Пажаласта, захаадытэ, – сказал Вардарьян с сильным акцентом и пригласил нас в землянку.
Старший лейтенант сидел в своем углу на топчане и был явно чем-то недоволен. Перед ним наши бумаги, которые он раздраженно перебирает.
– Николаев кто? – спросил старший лейтенант, не поздоровавшись, не называя себя и даже не представившись.
– Я Николаев.
Старший лейтенант посмотрел на меня и перевел взгляд на Федю.
– А вы – Липатов?
– Да.
– Ну и что мне с вами делать?
– Вам, очевидно, виднее, – ответил я.
– Шарапов, – крикнул старший лейтенант, – Спиридонов!
– Тут я, однако, – отозвался голос с нар.
– Сержант Шарапов – командир первого орудия, сержант Спиридонов – командир второго. Лейтенант
Николаев примет огневой взвод у лейтенанта Вардарьяна. Сержанты ознакомят вас с положением дел в расчетах. Лейтенант Вардарьян, назначаю вас страшим на батарее, своим заместителем. Введите в курс дела новоприбывших командиров. Что касается вас, лейтенант Липатов, то для вас у меня нет ни взвода, ни минометов.
По тону и интонациям, с какими были сказаны последние слова, можно было понять, что официальная часть знакомства окончена, и мы с Липатовым вышли из землянки на воздух.
– Сынок, – услышали мы окрик старшего лейтенанта, выходившего вслед за нами из землянки и на ходу надевавшего полушубок, – бери автомат, пошли. Вардарьян, я к комбату.
Оправив ремень, старший лейтенант – теперь мы уже знали, что это командир минометной роты Федоров, – трусцой пробирался по тропинке. За ним следом поспевал его ординарец Сынок с автоматом, молоденький солдат, совсем еще мальчишка.
С уходом Старшого, тут так все за глаза звали командира роты, атмосфера напряженности несколько ослабла. Уже знакомый нам старшина пригласил нас подойти к тому самому столу, за которым несколько раньше сидел Федоров, только с противоположной стороны. Старшина приветливо улыбался и певуче по-вологодски окал:
– Как же это так-то, товарищи лейтенанты, вы-дак налегке-то так? – Старшина смотрел на нас поверх очков в стальной оправе, подвязанной вместо дужек веревочкой. – У вас-дак и суконного-то обмундирования не числится. Без телогреек-то да без ватных брюк-то плохо-дак. А жилеток-то меховых теперь и не получить-дак. Вот беда дак беда. Ну дак что-нито придумаем.
Вардарьян о чем-то шептался с Шараповым и после некоторой паузы обратился к нам:
– Сержант Шарапов проводит вас на огневую, покажет минометы, проводит на передний край, ознакомит с секторами обстрела.
– Скажите, – обратился я к Вардарьяну, – действительно ли так рискованно появляться на передовой с нашими нарукавными шевронами, как тут недавно заметил на этот счет сержант Шарапов?
– Не знаю, – ответил Вардарьян, – у нас тут такие шевроны не носят. А чтобы не выделяться, можете их спороть. Шарапов вам поможет.
– Пусть спарывает, – сказал я и подставил рукав шинели.
Орудуя финским ножом, Шарапов спорол шевроны и отдал их мне. И вот я прячу в карман с таким трудом изготовленные знаки нашего комсоставского отличия и так мало носимые нами.
– Я готов, винтовку брать?
– Зачем? – с недоумением спрашивает Шарапов.
– А вдруг немца встретим? – несколько неуверенно говорит Федя.
– У немцев своя территория, – хитро щурясь и подмигивая, бросает Шарапов, – а днем вообще немцы по расположению наших войск не ходят.
Тронулись. Шарапов семенит впереди. Мы гуськом сзади.
– Наши огневые, – кивает Шарапов в сторону расчищенной от снега неширокой площадки со стоящими в линию зачехленными минометами. – Привет Сушинцеву, – и, указывая на нас, пояснил: – Новые комвзвода. Степанова нет, что ли?
Коренастый и пожилой Сушинцев в полушубке и каске отвечает, что Степанов еще спит.
– Два миномета наши, – говорит Шарапов, – два – степановские. Вот и вся батарея. Жидковата?! Да?! До прорыва была погуще. – Шарапов помолчал и вдруг отрывисто выкрикнул: – Пошли! Как стреляем, покажем после. Всему научим, – бросил как-то снисходительно.
Идем по узкой тропинке среди пустынного, унылого леса. И если бы не деревья, посеченные осколками, со срезанными снарядами вершинами, то ничто не напоминало бы тут о войне, о переднем крае, о ежеминутно грозящей тут опасности.