Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 35)
– Воронка от бомбы, – Шарапов небрежно махнул рукой в сторону, – в ней воду берем. Селитрой воняет, так другой нет. Из болота еще хуже.
Лес редел, и мы наконец вышли на опушку, поросшую мелколесьем.
– Вот и передовая, – объяснил Шарапов. – Эй, старина. Тихо? – обратился он к солдату, скучавшему за укрытием, напоминающим поленницу дров с наваленным рядом хворостом.
– Тихо, – промычал вполголоса солдат.
– Ты, лейтенант, того – дюже не высовывайся. А то и впрямь влепят. Тут до немца-то метров триста будет, не более. А снайпера ихние – звери.
– Те разведчики, что ночью погибли, где? – поинтересовался я.
– Эвона там они, – ответил солдат, не сходя с места, – вона, супротив той лупляной сосны.
Всматриваюсь в даль напряженно и внимательно. Там, вблизи сосны, ободранной снарядами, действительно, можно различить два еле заметных бугорка, которые уже начинают исчезать под падающими хлопьями сырого снега.
Пройдя еще немного по фронту и встретив еще несколько таких же скучающих на дежурстве солдат-пехотинцев, мы возвращаемся к своим землянкам. Повсюду тишина и покой. С трудом верится, что мы уже на фронте на передовой. Но это было, несомненно, так.
К тому времени, как мы прибыли в часть, наше наступление в этом районе боевых действий захлебнулось, и войска оказались вынужденными перейти к стойкой обороне. Наступление началось 10 февраля. Частям 311-й стрелковой дивизии был дан приказ наступать в юго-западном направлении и овладеть железнодорожной станцией Любань Октябрьской железной дороги. «В ожесточенных трехдневных боях войска сломили сопротивление противника на фронте в пять километров и продвинулись вглубь обороны на три-четыре километра. В трудных условиях бездорожья, увязая в глубоком снегу, преодолевая сильный минометно-артиллерийский и ружейно-пулеметный огонь, наши войска медленно продвигались вперед». Так сообщалось в официальных документах.
Вечером я попросил Вардарьяна рассказать о событиях, предшествовавших нашему появлению в полку. Вардарьян долго и мрачно смотрел на меня своими огромными, точно маслины, глазами, смотрел пристально из-под тяжелых нависших век. Потом сразу, будто прорвало, заговорил быстро, сопровождая речь энергичной жестикуляцией:
– Запланированная плотность артиллерии – восемьдесят стволов на километр. Думаешь много, да? Под Москвой было два ствола, а тут восемьдесят, да! Нет, дарагой, мало! Смотри, какой лес кругом, а! Смотри, какой передний край у немца. Крепость, да! Артподготовка один час тридцать минут! Хорошее время, да?! Сколько снарядов выпустили. Посчитай, головы не хватит. В атаку пошли! Немцы такой огонь открыли, пехота головы поднять не может. Что будешь делать?
Куда артиллерия била? – продолжал Вардарьян, – в белый свет, да как в копеечку! На другой день опять артподготовка, да. Танки пошли. Авиация помогла. Прорвали, да?! Два по фронту да два в глубину! Какой результат, а? На Мгу, на Любань прорывались! «Шиш тебе» – так вы, русские, говорите, да! В сорок втором от Погостья до Смердыни дошли, а теперь – два на два. Смех, да?! Что будешь делать, а?! Бревна, земля, амбразуры – крепость, да! Стена китайская! Танки, пушки прямой наводкой по амбразурам бьют, стену рушат. На два километра у немца больше сотни огневых точек. Ты понимаешь, а?! Что с таким огнем будешь делать? Разведка, дармоеды, ничего не знали. Пехота, как слепая, лезла. Сколько положили, а?! На этой «Поляне смерти»?! На другой день танки пошли. По убитым, да! По раненым, хорошо так, да?!
Я слушал молча, мурашки бегали по телу от этих слов. Мозг отказывался переваривать услышанное. А ведь он сам был свидетель всех этих событий, был непосредственным участником этих боев.
– Снег какой, знаешь, а?! – продолжал Вардарьян после некоторой паузы. Овраги, лес, болоты. Оттепель началась, ручьи текут. Люди мокрые, сушиться негде, холод. Что будешь делать, да?! Так воевали. А что взяли, а? Мешок взяли. Смердынский мешок называется! Аппендицит, да! Теперь жди, когда он по флангам ударит – мышеловку захлопнет! Тогда всем крышка. Отрежет аппендицит, да! – Вардарьян засмеялся. – На таком пятачке одними минометами, огнем по площади, все с дерьмом перемешать можно. Тогда что будешь делать, а?! – Синие белки его глаз налились кровью. Он стиснул кулаки, скулы ходили желваками. Воспоминания эти привели его в состояние крайнего возбуждения.
Мне хотелось как-то смягчить обстановку, но я не знал, как это сделать. Постепенно Вардарьян приходил в себя, закурил, улыбнулся и уже спокойно произнес:
– Так воевали, да! Понял! Теперь что? Санаторий, да! Тишина кругом. Оборона.
Я присматриваюсь к своим будущим подчиненным, стараясь по возможности понять их характер. Я сознаю – в один день этого не осилить. Для этого не хватит и всего того времени, что определено нам судьбою быть вместе. Тем не менее должен же я составить себе, пусть поверхностное, но все же собственное, личное представление о тех, кто будет под моим непосредственным началом.
Из разговоров я узнал, что 311-я дивизия формировалась в Кировской области и что основным костяком личного состава вошли в нее ополченцы и запасные из местных вятичей, люди пожилые, многие из них воевали даже в четырнадцатом году. Много в дивизии и сибиряков-охотников, промысловиков. Попадаются ссыльные, поселенцы и уроженцы иных мест, направленные в дивизию из госпиталей. Есть и уголовники.
Во взводе, в двух его расчетах, пять человек. Это всё, что осталось от наступления.
Командир первого орудия, он же и помкомвзвода, – сержант Шарапов. Шарапову 38 лет, но выглядит он старше. Родом из-под Коломны – по фронтовым понятиям, мы земляки. Шарапов умный и пройдошистый мужик, острый на язык и никого не боящийся. Дело свое знает превосходно. О таких говорят «мастер на все руки». Стрелял ли Шарапов из миномета, рубил ли лес, копал ли землю, строил ли блиндажи, огневые или делал какую-либо иную работу, – все спорилось в его жилистых, с набухшими венами руках. Шарапов пользовался заслуженным авторитетом как у начальства, так и у подчиненных. В обстановке переднего края ориентировался легко, и никогда не видел я его унылым или паникующим. Особой характерной чертой шараповской натуры была его легкая возбудимость. «Заводной ты, однако», – говорил ему командир второго орудия Спиридонов. Со мной Шарапов сразу перешел на «ты» и обращался как с «мальчишкой-барчуком», которого ему почему-то дали на воспитание. Лишь спустя три месяца, когда пришло пополнение, он стал говорить мне «вы» и называть меня в присутствии подчиненных «товарищ лейтенант». Натерпелся я от Шарапова немало, особенно же в первые дни, но и прощался он со мною, когда я покидал 1069-й полк, наиболее тепло и задушевно.
Заряжающий первого миномета – рядовой Морин. Ему 35 лет. Морин спокойный, плотный и кряжистый мужик из донских казаков. Ходит Морин в длинной кавалерийской шинели и носит лихие черные усы. Он искренне презирает «самовары», так он зовет минометы, и с тоской смотрит на косматую лошаденку, ежедневно доставляющую нам кухню. Морин часто сидит в одиночестве, в состоянии тягостной задумчивости, вздыхает о своих родных степях и конях. Он ненавидит леса и болота, боится их страхом нездешним и верит в то, что вся нечисть, какая есть на белом свете, водится именно в этих местах. Порой он мурлычет себе под нос родные казачьи напевы и очень страдает оттого, что нет рядом казака-земляка, лихого кавалериста. В минометчики Морин попал из госпиталя. Вардарьян сразу же предупредил меня, чтобы в обращении с Мориным я был осторожен: «Э, пайми ты: трудно Морину, очень трудно! Хароший он человек – Морин».
Третий номер, он же и подносчик мин первого расчета – рядовой Арчаков, кудрявый, тридцатилетний ярославец, гордый житель мещанской слободы. Арчаков любит выражения вычурные и часто употребляет слова, непонятные ему самому. Деревянную ложку Арчаков держит, отставив мизинец, на котором сверкает дешевый трофейный перстень. Между ним и Шараповым происходят непрестанные стычки. Сержант презирает Арчакова и унижает его публично. Арчаков платит сержанту тем же. Наконец его списали в пехоту.
Командир второго орудия – сержант Спиридонов. Сухопарый, сильный и рябой парень лет двадцати пяти. Спиридонов – коренной сибиряк, молчаливый, выдержанный, с характерным говором и присказкой «однако». Как и Шарапов, он был трудолюбив, умел делать все хорошо и добросовестно. Шарапова Спиридонов ценил и уважал как человека, с которым нужно ладить. Но близости, даже товарищеской, меж ними не было – слишком разные они были люди. Водки, даже «наркомовской пайки», Спиридонов не пил. Он менял ее на хлеб, на махорку. Смеялся крайне редко и дружил лишь со своим напарником и подчиненным Зюбиным.
Второй номер второго орудия – рядовой Зюбин. Ему 22 года, и он «вор в законе». Зюбин гордится своей принадлежностью к уголовному миру и не считает это «позорным». Он обладает феноменальной силой и шестидесятикилограммовый миномет перетаскивает один, взвалив его на плечи. Речь Зюбина пересыпана тюремными словечками и воровским жаргоном. Взгляд его тяжелый и угрюмый. Зюбин откровенно презирает «мужиков», то есть не «блатных». С офицерами говорит грубо и всех называет лагерной кличкой «начальник». Пайку свою не прячет, а кладет на приполок открыто. Знает: его хлеб никто не посмеет взять. Водки, как и Спиридонов, Зюбин не пьет. «Не то место тут, начальник, чтобы пьянствовать, – объяснил он мне однажды, – а „каплей“ что душу травить». Фронтовую службу Зюбин несет исправно, даже безропотно, не прекословит, от работы не отлынивает, ни с кем не конфликтует: «Тут всё ж не то, что в зоне».