Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 27)
Вечером караул сменили, и новый дежурный потребовал, чтобы я вышел вместе со всеми на работы – чистить снег. Я отказался. Лейтенант попробовал прикрикнуть.
– Не вздумай брать на глотку, – отрезал я. – Подавишься.
Лейтенант растерялся, не знал, что делать, и, откашлявшись, пробурчал, что бы я в камере не оставался, потому что может быть поверка. Я вышел на улицу и ходил взад-вперед, засунув руки в карманы. Часовой, присутствовавший при стычке с дежурным, не знал, как со мной обращаться.
Так прошли все пять суток. За это время у меня свистнули комсоставский алюминиевый котелок – Никин подарок.
– Нашего Геннадия Павловича облагодетельствовала тут местная портниха, – Мкартанянц хитро прищурился, и все откровенно захохотали, – она перешивала ему шинель, имея весьма смутные представления о том, какой фасон теперь носят в Красной армии.
– Представляешь, – перебивает Костя Бочаров, – наш Васильев заявился в каком-то кафтане и с длинными языками на обшлагах. – И Костя захохотал.
– При Керенском еще, по эскизам Васнецова, предполагали шить такие шинели, – услышал я тихий голос Васи Шишкова. – Только эта дама все окарикатурила.
– Эх, ребятки, ребятки, – сокрушался Мкартанянц, – мало мы его освистали. Надо было бы, чтобы этот гад на всю жизнь запомнил.
Но Васильев и так после случившегося близко не подходил к нашему бараку. А при встрече в городе старался перейти на другую сторону.
Во время моего отсутствия выдавали кирзовые полевые сумки и револьверные кобуры. Мне, конечно, не досталось ни того ни другого. Я же, по правде, особенно и не тужил. У меня есть Никин планшет желтой кожи, вызывающий зависть у нашего командного состава.
После инспекторской поверки мне поручают занятия по топографии с группой политработников, которым предстоит переаттестация на строевых командиров. И вот я, даже не имеющий еще права носить лейтенантские кубари, в гимнастерке «х/б», «б/у», четвертой категории, полученной мною еще в Великом Устюге, выступаю в роли преподавателя, а слушатели мои – в великолепном комсоставском обмундировании, кто с тремя кубиками, а кое-кто и со шпалами на петлицах. О боже! Как же волновался я тогда. Как «болел» за своих подопечных, когда им подоспело сдавать зачеты и капитан Лавров гонял их без милосердия. «Это не они, а вы еще раз держали экзамен, – сказал он мне, – и я вами доволен, спокоен за вас…»
Заметно ухудшилось питание, оно стало однообразным, в уменьшенных порциях. Говорят, что зима сорок второго – сорок третьего года может стать наиболее суровой и тяжкой в смысле наличия в стране запасов продовольствия. Порой дневной рацион ограничивается одной лишь пареной брюквой или турнепсом. Случается нехватка хлеба или сухарей. Вечерами у печки мы предаемся сладостным мечтаниям и в воображении своем вызываем образы домашней кухни, блюда, которые мы когда-то ели в своей семье.
– Если молодую картошку, когда она крепкая, как янтарь, посыпать мелко-мелко нарезанным укропом, от которого аромат по всему дому, – тут Мкартанянц изображает на своей физиономии ощущение запаха укропа, чмокает губами, проглатывает слюну и продолжает: – А затем полить все это оливковым маслом. Добавить крупных, спелых помидор, таких, которые бывают только у нас в Армении. И после этого…
– Замолчи! Хватит! – раздается из темноты нар истошный крик Курочкина. – Нельзя же так, черт возьми, испытывать нервную систему людей.
У печки захохотали. Курочкин поднялся с койки и присоединился к обществу.
– Они думают, – продолжал он, – болтовней об отсутствующих деликатесах восполнить в желудках недостающие продукты питания. В «Военторге» вон торгуют «хвойным витаминным экстрактом» местного производства. Пятьдесят три целковых поллитровка. Советуют разводить в горячей воде и пить против цинги. Ничего – пить можно.
– Братцы, – крикнул кто-то, – так сорок третий-то уже на носу!
Начались споры, предположения, астрологические прогнозы, смех, шутки, анекдоты. Несколько поодаль сидел Матвеев. Все его знали, но никто как-то с ним близко не общался. Матвеев невысокого роста, плотный, с круглой головой, с мягкими и светлыми волосами. С виду обычный русский парень с большими выразительными синими глазами. Подобные глаза запечатлел Врубель у своего «Пана». Матвеев сидит с каким-то отсутствующим выражением и сосредоточенно смотрит в огонь.
– В грядущем сорок третьем пророчество Нострадамуса осуществиться не сможет! – Голос его не резкий, не громкий, но как бы не терпящий возражения.
Все вдруг замолчали.
– Ты-то откуда знаешь? – спросил, ухмыляясь, Парамонов.
– Для многих этот год, – продолжал Матвеев, не обращая внимания на реплику Парамонова, – будет годом трудным и тяжким. Для кого-то последним. Но многие из сидящих здесь переживут его.
– Нельзя ли поконкретнее? – бросил кто-то реплику.
Матвеев бровью не повел. Повернувшись ко мне, он вдруг спокойно произнес:
– Однажды, в пылу самоутверждения, ты чуть было не убил человека.
Наступила пауза. Я выжидательно смотрел в его васильковые глаза и, может быть, впервые в жизни ощутил ту реальную силу, которая испокон веков именуется «демонизмом».
– А чтобы ты знал, о чем речь, – продолжал Матвеев, – я напомню тебе его школьное прозвище – его звали Гусь.
Холодный пот выступил на лбу. Я ощущал его капли. Сердце ныло, будто сдавленное чем-то. Матвеев попал в точку!
Это было в восьмом классе. Я тогда пришел в новую школу на Сухаревке. Мальчишки встретили меня настороженно, искали случая спровоцировать драку. Заводилой был Володька Монастырский по кличке Гусь. Я же чувствовал себя неуверенно, был физически слабо развит, драться не любил и не умел. И вот в коридоре нижнего этажа на меня напали несколько человек и стали бить. Володька-Гусь стоял в противоположном конце коридора, подначивал ребят и злобно хихикал. Наконец я вырвался и под свист и гомон побежал вдоль коридора. Враги мои торжествовали победу. Я же с ходу врезался головой в солнечное сплетение Гуся, сшиб его с ног, Володька потерял сознание. А я, схватив его за густые, курчавые волосы, стал из всех сил бить головой о бетонный пол коридора.
– Довольно, с него хватит, – услышал я над собой хрипатый голос сутулого парня с жиганской челочкой на лбу и каким-то перекошенным выражением лица. Парень подал мне руку, поднял и сказал: – Боголюбов Аркадий. И если кто еще этого малого пальцем тронет, будет со мной дело иметь.
С Боголюбовым Аркашкой мы остались друзьями на всю жизнь.
События тех лет молниеносно пронеслись в моем мозгу. Я смотрел на Матвеева, смотрел прямо ему в глаза, а он продолжал:
– Я никогда не бывал в Москве. Никогда там не буду. А ты… Ты еще встретишь Гуся. Ты его увидишь. Один только раз. Войну ты переживешь, будешь трижды ранен, легко – так, пустячные царапины. Будешь дважды награжден. После войны женишься – женишься удачно. Жена твоя будет хорошим и добрым человеком. Но, – Матвеев помолчал, – в тридцать лет тебе грозит смерть.
Он стоял против меня бледный, усталый, торжествующий. Я же изнемог. Наконец он повернулся и молча пошел к выходу на улицу. Окружающие молчали. Я ушел в свой угол на топчан. Все были поражены происшедшим. Такое случается не часто, и в это бывает трудно поверить.
Предсказания сбывались одно за другим. Я действительно был трижды ранен. Награжден орденами Отечественной войны и Красной Звезды.
В 1946 году женился, а в 1996-м мы отпраздновали золотой юбилей. Даже Володьку Гуся встретил однажды – передо мной стоял несчастный алкаш-ханыга, ничего не ждущий уже от жизни. Существовала и опасность, как выражаются медики, летального исхода. На тридцатом году жизни у меня было обострение туберкулезного процесса с горловым кровохарканием. А рубеж своего тридцать первого года я встречал как победу, одержанную Святым Промыслом над ухищрениями и кознями демонскими.