Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 26)

2 декабря. Экзамен по огневой подготовке. Спрашивали дотошно, и я немало волновался. Нужно знать строение материальной части и технические данные многих систем стрелкового и артиллерийского вооружения, уметь пользоваться им, собирать и разбирать механизмы в установленные сроки. Техника всегда представляла для меня известные трудности, и в экзаменационном табеле появилась у меня первая и единственная четверка.

3 декабря. Сдавали тактику общевойсковую и тактику полевой артиллерии. Артиллерийскую стрельбу по планшету и на ящике с песком. Воронов никому не давал спуску, но и мы не ударили в грязь лицом.

4 декабря. Комиссия гоняет нас по уставам, но и тут мы не сдаемся. Подавляющее большинство – пятерки. Представители политотдела принимают экзамен по политической подготовке и военной истории. Только бывших московских студентов и аспирантов не удивить этими предметами.

С почтой пришло известие о смерти моего двоюродного дедушки Осипова Александра Семеновича, которого я очень любил и звал Дядясаша. Он был удивительный добрый старик, и у нас с ним сложились особенные отношения. В молодости он служил поручиком в артиллерии и был участником Русско-японской войны. Дядясаша был широко образованным человеком, знал семь иностранных языков и в старости подрабатывал переводами. Разбирался он и в радиотехнике, и в фотографии, и в изобразительном искусстве, и в переплетном деле. Мы собирали с ним радиоприемники, печатали фото, а с его этюдником я ходил в училище живописи. Это он приучил меня к работе и терпению, привил мне интерес к истории и литературе. В последнем письме ко мне, в училище, он писал: «Все мои друзья-сверстники уже ТАМ, и я должен идти за ними вслед». И вот он умер! Умер, и остались после него на земле только лишь его вещи – свидетели его жизни и его дел: настольная лампа, которая до сих пор стоит на моем письменном столе, его бронзовая собачка, его этюдник, его книги и фотографии. Когда я смотрю на них, то вспоминаются мне стихотворные строки нашего Виктора Федотова:

Еще вчера здесь человек дышал, и жили вещи, вещи жили, была у них его душа, его привычки были.

5 декабря. Окончены государственные экзамены. Мой общий балл – 4,9. Это достаточно высокая оценка, и я уверен в том, что звание лейтенанта мне обеспечено. Круглые пятерки лишь у нескольких человек, и среди них Олег Радченко. Настроение у всех приподнято-удовлетворенное. Наши бывшие командиры теперь такие приветливые, поздравляют нас, жмут руки, желают успеха в будущем. Конечно же, и они волновались за нас не меньше нашего. Но всё позади – учеба, походы, наряды, экзамены. А впереди боевая жизнь, полная неожиданностей и опасности!

6 декабря. После завтрака мы чистим свое учебное оружие, наши мосинские трехлинейки с двуглавым орлом на клейме, которые мы должны передать новому, только что прибывшему пополнению, набора двадцать пятого года. Худые, низкорослые мальчишки, стриженные под машинку, ходят строем мимо наших окон в столовую. Большинство из них местные – вологодские и коми. Новое пополнение будет размещаться в наших бараках, а нас переводят в другое помещение. Кое-кто уже успел сходить и посмотреть – говорят, на новом месте комнаты лучше и уютнее. Тимощенко сдал нашу выпускную роту Козлову, старшему лейтенанту, бывшему командиру двадцатой роты, человеку симпатичному и приятному. Он ходит, прихрамывая и опираясь на палку, – разболелась раненная в сорок первом нога. После госэкзаменов о нашем существовании словно забыли.

Из дома пришла вторая посылка, и в ней настоящий комсоставский планшет из великолепной желтой кожи. Ника выпросила его у своего отца. Пользуясь свободным временем, принялся за изготовление комсоставских петлиц и нарукавных знаков – шевронов из присланного мне черного и красного сукна. У спекулянтов из «Военторга» достал четыре пары кубарей рубиновой эмали. Теперь я полностью обеспечен комсоставскими знаками различия и на шинель, и на гимнастерку. Остается только ждать приказа о производстве.

7 декабря. Четверо наших выпускников – Олег Радченко, Евгений Холод, Геннадий Васильев и Иван Баев – аттестуются досрочно и остаются в училище на командно-преподавательской работе.

«Жаль, что уходит от нас Олег, – пишу я домой, – я так привязан к нему. Что касается меня, то мне бы не хотелось оставаться в этой каргопольской дыре». И это действительно так – я не лгал и не обманывал себя. Откровенно говоря, мы уже устали тянуть курсантскую лямку, нервы напряжены до предела, и любая перемена кажется желанной. Училище готовит кадры командного состава – то есть вчерашних мальчишек, школьников и студентов, избалованных физически и нравственно, перековывало в людей, способных не только воевать, но и командовать. Всё неспособное, непригодное извергалось вон в результате жестокого отбора. Я понимаю: в мире существует явление, имя которому ВОЙНА, то есть явление реальности, ужасающей своей бесчеловечной конкретностью. Миллионы людей сталкиваются, убивают, жгут, калечат друг друга, испытывая при этом и нравственные, и физические страдания… «Для чего все это?!» – спрашиваю я себя и не нахожу ответа. И вспомнился мне разговор с Дядя-сашей зимой сорок первого года, в холодной, нетопленой комнате.

– Тебя интересует, почему в мире война? – Он говорил тихо, мягко и ласково смотрел на меня поверх очков своими выпуклыми глазами. – Да потому, что человек пристрастен к убийству. Первое действие человека, изгнанного из Рая, – Каин убивает Авеля. Убивает в силу ненависти, зависти и злобы. Злом зла, конечно, не искоренить. Но военные действия предусматривают боевой отпор агрессору и устанавливают своего рода военный баланс или равновесие сил. Как это ни печально, Андрюша, но люди почему-то предпочитают судить о том, какая должна быть жизнь, и совершенно не обращают внимание на то, какая она есть!

Наверное, это так, думал я. Дар видения жизни в ее подлинном, неискаженном варианте можно было бы, очевидно, назвать исключительным даром, даром прозрения, присущим, естественно, не всем людям.

14 декабря. Жора Арутюнянц, вернувшись вечером из штаба училища, где он помогает оформлять наши документы, сообщил, будто сам видел приказ о присвоении мне «младшего лейтенанта». Эта новость буквально подкосила меня: слезы горькой обиды душили меня, нервный спазматический ком подкатывал к горлу. До боли стискивал я зубы – только бы не выплеснуть наружу разбушевавшуюся стихию чувств. Как же так?! Мой экзаменационный балл один из лучших – 4,9. «Откуда же такая несправедливость?» – спрашивал я сам себя. Во взводе волнение, с жаром обсуждают случившееся.

15 декабря. С утра Жора Арутюнянц отправился в штаб к знакомым писарям и вскоре вернулся с известием о том, что в выпускной пулеметной роте есть курсант Николаев Андрей Владимирович двадцать второго года рождения – вот он-то и аттестован младшим лейтенантом.

По нашей просьбе Жора самолично проверил все аттестации и сообщил нам, что все мы уже лейтенанты и только Петров и Гуревич – младшие. Официально разрешено нашивать комсоставские петлицы и шевроны, не велено пока носить кубики до официального приказа о производстве. Мы теперь состоим как бы в резерве. Свободно ходим в город, посещаем кино. Единственное, чем бы хотело заручиться начальство, так это соблюдением некоторой благопристойности с нашей стороны, чтобы выходы в город не сопровождались пьянством и дебошами.

Зима вошла в свои права, и под снегом Каргополь преобразился и стал похожим, по моим представлениям, на Москву прошлого века, так хорошо мне знакомую по картинам Кустодиева и Юона и которую я еще застал в раннем детстве.

Вечером я заступил дневальным, а дежурным по батальону оказался на этот раз Генка Васильев – тот самый, аттестованный досрочно и оставленный в училище в качестве командира взвода.

16 декабря. Два часа ночи. Казарма спит, и тяжкий воздух насыщен разноголосым храпом сотни людей. Чтобы хоть немного освежиться, глотнуть свежего воздуха, стряхнуть сонливость, я отворил входную дверь и вышел на крыльцо. Морозило, в лунном свете искрился снег.

Именно в этот момент через соседнюю дверь в барак прокрался Генка Васильев и, опередив меня, встретил вопросом:

– Товарищ курсант, почему вы оставили свой пост?

Я оторопел. Дневальный не часовой и может свободно двигаться по казарме. И вдруг бывший товарищ, однокашник зло цедит сквозь зубы:

– Снимаю вас с дневальства, о вашем поведении будет доложено по начальству.

Подобной подлости я никак не ожидал. Но вот я начинаю ощущать, как во мне накатывает приступ дикой ярости, в висках стучит, кулаки сжимаются сами собой. Но я обязан овладеть собою!

– Какой же ты дурак, Генка, – налегая на «ты», выдавливаю я из себя, еле сдерживая гнев, – «квадратный дурак» и последняя сволочь.

Меня заносило. Назвав его «квадратным дураком», я оскорблял уже не только его лично, но и как лейтенанта, знаком отличия которого был всеми нами почитаемый «кубик», «кубарик» или «квадратик».

И, не дожидаясь, пока меня снимут, я сдернул красную нарукавную повязку и с вызовом отправился спать на свой индивидуальный топчан, которым пользовался с того времени, как заболел чесоткой.

Утром за мной пришел наряд с гауптвахты и объявил, что я арестован на пять суток. В шинели с комсоставскими петлицами и шевронами, в сопровождении охраны из курсантов, отправился я в комендатуру. Наряд сопутствовал мне молча и не знал, как со мною обращаться. Дежурный по гауптвахте пришел в недоумение: командный состав не положено по уставу содержать на гауптвахте, особенно же совместно с рядовыми. Для содержания командира на гауптвахте нужна санкция военного прокурора. Меня, естественно, привели без такой санкции. Дежурный был в нерешительности. Он, конечно же, знал о нашем производстве, о том, что все мы в резерве. Я молчал. Молчание становилось тягостным, и дежурный, видимо, решил: раз не он меня арестовал, а «другие», то пусть эти «другие» и разбираются! Меня отвели в камеру. Несколько курсантов нового набора при виде моих петлиц и шевронов почтительно встали. «Садитесь», – сказал я спокойно. Курсанты сели. Разговор смолк. Они уже знали, что такое военная субординация в военном училище, называли меня «товарищ лейтенант» и не пытались даже выяснять, каким образом я очутился в их компании.