Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 24)

Диверсионную группу противника в конце концов обезвредили бойцы истребительного батальона. Мы при этом не присутствовали. Но ходили слухи, будто бы когда их брали, они сидели спинами друг к другу со скрещенными на груди руками, с оружием, сложенным в трех шагах, как бы демонстрируя свое «арийское превосходство над нами». Так ли это было, не знаю! Слышали мы и о том, что диверсионная группа противника натолкнулась где-то на подразделение 909-го авиационного полка, была перестрелка, в которой погибло несколько девушек.

История гибели девушек из 909-го авиационного полка впоследствии послужила мотивом для повести Б. Васильева, а затем и для великолепного фильма режиссера Станислава Ростоцкого «А зори здесь тихие».

5 марта 1998 года я получил письма из Каргополя от Сергея Федоровича Голикова, бывшего курсанта 2-й роты 3-го стрелкового батальона, участника тех самых событий по ликвидации диверсионной группы противника в районе погоста Никольское, Рябово, Кузьмины Горы в октябре 1942 года:

«Девчата погибли. Их похоронили и поставили памятную тумбочку…

А безымянной могила стала где-то с 1954–1955 годов.

Чтобы восстановить, кто был захоронен, мне пришлось писать в „Подольский архив“, ветеранам 909-го авиационного полка. И только через семь лет установили, что девушки были из БАО – батальона авиационного обслуживания.

Договорился я с комендантом. Он дал мне автобус и четырех солдат. Могилу привели в порядок. Поставили новую тумбочку-памятник.

И вот не был я на этой могиле года три. Приходим с товарищами. А могилы-то и нет.

Нет и тумбочки-памятника.

Надо теперь опять все восстанавливать».

1 ноября. Начались регулярные занятия по строевой, по огневой, по уставам, по теории артиллерийской стрельбы, по тактике, по топографии. Пока мы еще живем в помещении школы, спим прямо на полу, на одних только матрацных наволочках. Но к праздникам обещают перевести нас в бараки бывшего Карглага на Красной Горке. Как утверждают, бараки вместительные, теплые. Их теперь ремонтируют, дезинфицируют и приспосабливают к требованиям военного училища. На территории своя баня, клуб, кино, больница, гауптвахта и даже карцер.

Утвержден новый проект боевого устава пехоты, подытоживающий практику первого года войны и по-новому переосмысливающий боевой опыт нашей армии. На выпускную роту нашего дивизиона дали лишь несколько экземпляров, и мы, сидя прямо на полу на своих местах, выписываем для себя под диктовку основные положения новых оперативно-тактических принципов. В огромной комнате под потолком вполнакала горит лишь одна маленькая лампочка – электроэнергию в городе экономят, и свет дают только с пяти вечера и до двух ночи. Читать и конспектировать приходится теперь как никогда много. Анализ тактических и стратегических операций минувшего периода войны показал, что сами принципы ведения боя в рамках устаревших традиций предшествующих войн пагубно влияли на развитие успехов со стороны наших войск. При возросшей мощи и плотности огня артиллерии и танков, при маневренности и силе удара современной авиации, при скорострельности автоматического оружия новейших систем боевые порядки нашей пехоты изжили себя. Возникла насущная необходимость их срочной реорганизации. И несомненно, проект нового устава был одним из первых моментов кардинальной реформации тактики наших войск на основе накопленного боевого опыта. Особое внимание устав отводил положению о месте командира в бою. Первые месяцы войны привели к тому, что командный состав, особенно в среднем звене, оказался просто выбитым. Случалось порой, что батальонами командовали лейтенанты, а взводами и ротами – сержанты. Согласно положениям нового устава, место командира в боевом порядке отводилось в тылу подразделения. Командир должен был теперь отвечать лишь за выполнение боевой задачи и не обязан был уже, как того требовало положение прежнего устава, воодушевлять бойцов личным примером.

3 ноября. Все предыдущие дни мы отрабатывали эти параграфы нового устава на местности, в поле. На жнивье лежит снег, дуют сильные ветры. Западные окрестности Каргополя равнинные и безлесные. В пилотках и без перчаток холодно и мозгло. Ползать по земле нас никто не заставляет. Параграфы нового устава мы изучаем применительно к местности в принципиальном варианте. Обсуждаем вводные, то есть теоретические возможности непредвиденных оперативно-тактических ситуаций.

Вечерами, после обеда, расположившись на своих местах прямо на полу, составляем конспекты или пишем письма домой.

В связи с изменением тактики боя пехотных подразделений меняется и тактика полевой артиллерии. Теперь пушечные и гаубичные системы должны сопутствовать пехоте, прямой наводкой подавлять огневые точки противника, своевременно отражать танковые атаки врага и поддерживать пехоту не только огнем, но и колесами – то есть продвигаться наравне со стрелками в боевых порядках пехоты. Особое значение, как в обороне, так и в наступлении, приобретают 120-миллиметровые минометы, оказавшиеся незаменимой артиллерийской системой при подавлении живой силы противника, укрывшейся в траншеях, а равно при ведении боя в горной и лесистой местности.

4 ноября. На стене в полный лист висит схема боевой операции в районе озера Лаче и юго-восточнее Каргополя 23–24 октября 1942 года. Разбор операции производит лейтенант Нецветаев, непосредственный ее участник и наш командир. Курсанты сидят на полу полукругом, многие ведут запись. Это было наше первое участие в «деле». Стрельба из орудия боевыми снарядами по вражескому гидросамолету воспринималась нами как подвиг «общегосударственного масштаба». Это мы обезвредили диверсионную группу противника, это мы обеспечили бесперебойную работу железнодорожной линии Москва – Архангельск. И мы все горды были этой победой!

И как бы в награду, нам выдают новые шинели. Наконец-то мы можем избавиться от провонявшей кислым запахом прели, видавшей виды, кургузой и вытертой «поддевки», которую мы носили без малого пять месяцев. Я выбрал себе из новых длинную, едва не до пят. Товарищи смеются: «Зачем такую?» Но я знал: длинная шинель на войне – это спасение от холода!

Вечером получил письмо от матери. Она извещает меня, что собирает мне посылку, что у нее уже припасены теплые вещи и что для меня есть теплые портянки, которые она обметала швом по краям. Я много раз говорил своей матери, что портянки не обметывают, портянка должна быть эластичной по краям, вытягиваться по ноге, облегать стопу. Грубый шов края может поранить ногу, натереть ее, а в военное время за подобное отдают под суд военного трибунала. Но мать оставалась глуха к моим увещеваниям, и в конце концов портянки я получил обметанные по краям толстым швом. Моя мать настояла-таки на своем.

5 ноября. Переезжаем в бараки на Красной Горке. Помещения, отведенные под казармы, свободные и просторные, отапливаются дровами. Наших художников – Шишкова, Володина и Капустина – тут же мобилизовали расписывать стены плакатной живописью прямо по белой штукатурке. Получалось некое подобие фрески. Особенно выразительной оказался рисунок головы солдата в каске, написанной черной гуашью по красному фону Васей Шишковым. У меня же обнаружилась чесотка, и я не попал в состав бригады монументалистов. Случаи заболевания чесоткой были не редкими, и врач училища предполагал, что эту заразу мы получили от наших предшественников – карглагских зэков. Фельдшер мажет меня вонючей мазью Вилькенсона, после чего я отправляюсь в городскую баню. Баня в Каргополе одна на весь город, маленькая, деревянная и уютная. Одна в городе и парикмахерская – в ней царствует приветливая, плотная женщина с идеально уложенной прической под тоненькой сеткой, в старинных бирюзовых сережках и белом крахмальном халате. У меня уже солидная шевелюра, и я не обхожу парикмахерской. Дело в том, что на двадцатом году жизни начинает расти борода и возникает необходимость бритья. Бритвы у меня нет, собираясь в армию, я как-то об этом не подумал. Купить бритву здесь невозможно. Посещая баню, я захожу бриться в парикмахерскую. В остальные же дни одалживаю бритву у Олега. «Из таких-то вот мелочей и складываются порой серьезные осложнения в жизни», – записываю я в своем дневнике.

Разговорившись с фельдшером, я узнал от него, что в санчасти содержится парень из нового набора по обвинению в покушении на самострел. Он лежит в отдельной палате, у дверей дежурит часовой. Парню грозит суд военного трибунала.

6 ноября. Завтра праздник, а сегодня день свободный. Из начальства в казарме никого. Старшина Шведов не надоедает. Курсанты лежат на койках. Матрацы набиты сухой соломой. Печи натоплены, и в помещении сухой воздух, пробуждающий в теле приятную истому. Разговор касается происшествия с парнем из нового набора.

– Что может побудить человека решиться на членовредительство, – спрашивает Олег Радченко, как бы ни к кому конкретно не обращаясь, – он же ведь заведомо должен знать, что это грозит неминуемым расстрелом?

– Этого я тоже не понимаю, – говорит Костя Бочаров, – возможно, он думал – пронесет.

– Но это точно самострел? – переспрашивает Курочкин.

– Фельдшер говорит, без сомнения, – отвечаю я, – к тому же типичный самострел: ранение кисти правой руки в области большого и указательного пальца.