Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 23)
– Первое отделение первого взвода в караульный наряд, – услышал я громогласный рев старшины Шведова в коридоре.
«Первое, – подумал я, – не наше. Пронесло». Ребята из первого отделения ругались и матерились. Я же, блаженно растянувшись, заснул, как говорят, «мертвым сном».
Проснулся я оттого, что кто-то тряс меня за ноги. Протираю глаза – кто-то сует мне ржаной сухарь и кусок свиного сала. Все сидят на полу, активно и молча работая челюстями. Что происходит?! Оказывается, курсантов Жидкова и Царева поставили в караул у какой-то церкви. А в церкви продовольственный склад.
– Ходим мы вокруг этой церкви с винтовками, – слышу я голос Васи Жидкова, – а церковь разбита, окон нет, решетки все покорежены. На улице дождь, спрятаться некуда. Заглянул я внутрь, думаю, может, от дождя схорониться можно. А там горы сухарей и штабель сала копченого. Мы с Толькой Царевым изловчились, набрали сухарей, шмат сала тиснули. А как сменились, так сюда – с ребятами делиться. Это закон.
В этот день я всегда получал подарки. Вот и сегодня – не исключение. Старшина объявил, что нам разрешено получение посылок из дома, не превышающих восьми килограмм весом. Тут же я прошу свою мать прислать мне теплые носки, фуфайку, перчатки, циркуль, карандашей, ложку, ножницы и сукна – черного и красного для петлиц и шевронов и галуна золотого или шелкового. Растянувшись на своем «ложе» в углу, я отдался во власть приятным грезам и воспоминаниям.
– Кормить будут два раза, – услышали мы крик Анатолия Гунченко, – повар говорит, что выделенный в его распоряжение агрегат времен Очакова с трехразовым питанием не справится. Так что, друзья, на крупную «подрубку» рассчитывать не придется. Вот так!
Подъем прошел вяло, без прежней интенсивности. В строгом ритме военного училища что-то «треснуло». На утренней поверке капитан Краснобаев объявил, что в связи с передислокацией училища дата выпуска будет приурочена к Новому году – то есть к 1 января 1943 года.
Сообщение выслушали молча, но потом спрашивали друг друга: «Все это хорошо, а чем мы станем заниматься?», «Двухлетнюю программу военного училища мы проскочили в сжатые сроки. И что теперь?!»
И вдруг как снег на голову: «Немецкая разведка предприняла операцию „Целлариус“ с целью высадить в районе станции Коноша – озеро Лаче группу специального назначения. Первый отряд диверсантов был сброшен в ночь на 31 августа…» Утверждалось, что диверсионная группа противника обнаружена в лесном массиве в сорока километрах южнее Каргополя.
В стрелковых батальонах сформированы роты быстрого реагирования.
Маленький, замызганный буксир всю ночь тащил старую баржу вдоль восточного берега озера Лаче в направлении погоста Никольское или, по-местному, Никола. Наша батарея состояла из двух орудий – старой трехдюймовой полковушки на деревянном ходу и сорокапятки, где-то покалеченной. Взвод 82-миллиметровых минометов должен будет сопровождать огневой поддержкой действия пехотных поисковых групп. На борту баржи находилась и рота курсантов стрелкового батальона во главе со старшим лейтенантом Харитоновым.
В мутном и сыром предрассветном тумане наконец-то стали обозначаться силуэты строений погоста Никольское. Бросили якорь и по шатким деревянным сходням пошли снимать на берег 76-миллиметровое орудие. По мокрым скользким доскам это было делом нелегким. И только наша полковушка встала на твердую почву, как в воздухе послышался звук приближающегося самолета. Нецветаев скомандовал: «Орудие к бою!» Ворочая пушку за колеса, за хобот, мы пристально всматривались в небо.
И вскоре на мутно-туманной глади озера стал заметен силуэт приводнившегося гидросамолета противника. На барже оставалась сорокапятка, и она оказалась в более выгодном положении.
– Заряжай! – кричит Нецветаев.
Снаряд загнали в ствол.
– Затвор заклинило! – кричит в ответ заряжающий Васька Жидков.
К этому моменту наша полковушка была уже готова к бою. Секунды.
И первый снаряд со свистом пошел в сторону гидросамолета, вздымая фонтаны воды на месте разрыва. С баржи били пулеметы стрелков Харитонова.
Самолет все-таки поднялся, но, качнув крыльями в воздухе, рухнул в озеро – семь человек, в том числе и команда, взяты в плен. На поверхности озера плавали тюки с оружием, боеприпасами, продовольствием. Бойцы истребительного батальона на лодках вылавливали трофеи. Это было уже не наше дело.
Слышали мы и о том, что отряд курсантов численностью до роты под командованием старшего лейтенанта Рогожина совместно с группой истребительного батальона вели бой со спецдиверсионной группой противника еще до нашего прибытия в районе населенного пункта Рябово. И к тому моменту, как мы подходили к погосту Никольское, отряд Рогожина оттеснял немецкий спецназ в северо-восточном направлении. У деревни Кузьмины Горы возник короткий, но достаточно активный бой. Ранен курсант Пивоваров из взвода лейтенанта Неклюдова. От деревни Кузьмины Горы, видимо рассчитывая на помощь гидросамолета, диверсионная группа противника устремилась в сторону озера Лаче.
– Утро было серым и туманным, – рассказывает курсант 2-й роты 3-го батальона Сережа Голиков, – я буду помнить это утро. На всю жизнь запомню. Мы шли по пятам противника. Промокли насквозь, под ногами вода, болото. В головном дозоре было трое. Как только вышли на поляну у речки Кинема, из кустов на противоположной стороне шквал автоматного огня. Толика Морозова срезало наповал, а Серебрякова ранило. Еще ранен был один не из наших – командир взвода истребителей – фамилии я не знаю.
Так завершилась наша первая боевая операция – наше боевое крещение!
А учеба наша продолжалась. Постепенно возобновлялись занятия по всем предметам.
– Вы, братцы, случаем, не из окружения? – пошутил опять же острый на язык Мкартанянц.
– Ладно зубы-то скалить, – огрызнулся кто-то из прибывших.
Через пару часов все уже мирно сидели у печки и тянули кипяток с жидкой заваркой из металлических кружек.
– Лежим мы это на берегу какой-то речушки, – возбужденно заговорил Витька Денисов, – а ночь лунная-лун-ная, и морозец уже ледком речку от берега к берегу перехватывает. В пилотках холодно, уши мерзнут. А мы лежим. Вдруг слышу шорох и вижу лодку, а в лодке двое. Дыхание сперло. Беру на мушку того, что на руле, а напарнику говорю: «Бери на веслах!» Веду на мушке и почему-то крикнул: «Кто идет?!» И детский голос. Понимаешь – детский! «Тутошние мы». Они с матерью в город пробирались барахло на хлеб менять, на сухари. Нет! Ты понимаешь, тут диверсанты, а они за хлебом, ночью. Я ж их срезать мог как дважды два. У меня глаз верный, без промаха в десятку ляпаю! И что тогда?! Это, брат, пострашнее диверсантов.
– Ну а диверсантов-то кто из вас видел? – хитро подмигивая, спрашивает Парамонов.
– Это ты вон у Тольки Гунченко спроси – он тебе полный отчет даст.
И все из новоприбывших разом захохотали.
– Гунченко наш состоял первым номером пулеметного расчета, – начал свой рассказ Женька Холод, – а пулемет этот находился на особо ответственном участке – прикрывал брод на этой речушке, где мы в оцеплении были. Ночь, тишина, ни единого звука. И вдруг. Слышим: пулемет Гуна бьет длинными очередями, захлебывается огнем. Мы к нему, бежит взводный. А Гун кричит: «Диверсанты переправляются!» И не отрывает пальца от гашетки. Ну, мы тоже – кто из винтовок, кто из автоматов, пока патроны не кончились. Тишина. Всматриваемся в темноту, а там никого и ничего. Только перекатная волна камешки по броду катает. «Ты чего, – говорит взводный, – сдурел? Такую панику поднял?» А Гун ему и отвечает: «Так скучно же, товарищ лейтенант, тут ночью да в темноте сидеть».