Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 17)

– Неужели в городе нет иного помещения для хранения зерна? – обратился к Комарову капитан Лавров. – Прежде-то его где-то содержали?!

– Прежде, – неторопливо отвечал Виктор Викторович, задвигая тяжелый кованый засов на двери, – зерно хранилось в лабазах. Теперь они заняты вашим военным имуществом. Кроме того, зерно это вывозное, с запада, эвакуированное зерно. И в городе, по храмам, его не малое количество.

Возвращаясь в казарму, мы делились впечатлениями. Впервые в жизни соприкоснулся я с откровением иконописного искусства. До этого момента икона была как бы «закрытой» для меня. Тут же вдруг дошло до меня, что санкир, вохрение, пробели, оживки, ассистка, обратная перспектива – все это особый язык, сложнейшие приемы изобразительного стиля.

В глубине сада было прохладно и тихо. Вдалеке я заметил одинокую и тощую фигуру Виктора Федотова.

– Вить! – крикнул я ему.

Федотов, словно пробудившись, вздрогнул.

– Ты чего это с нами в музей не пошел?

Виктор смотрел исподлобья и нехотя отвечал:

– Я думал по городу побродить. Наши в кино пошли. Я тоже билет взял, но нарочно в казарме задержался. Подождал, пока строй ушел, и через проходную – догнать, мол, нужно. Иду, а из-за угла Матевосян. «Куда идешь, в самоволку?» – «Нет, – говорю, – в кино». – «Почему не строем? В кино строем ходят! А ты в кино не пошел – ты к девкам хочешь, водку пить!» – «Нет, – говорю, – я не к девкам, я в кино. Вот и билет есть». Старик задумался. Ты понимаешь, задумался и вдруг говорит: «Ладно! Пойдем со мной водку пить!» Заходим в забегаловку у базара. Старик берет по сто грамм и кружку пива. Выпили, и он, понимаешь, начинает мне рассказывать о том, как из окружения выходил в сорок первом. «Помню, – говорит, – ночь была. Все спали. Вдруг слышу, разговаривают и меня поминают. Спящим притворился, а сам слушаю. Советуются меж собой, как им быть. Комиссара, говорят, пришить нужно. Если, говорят, к немцам с комиссаром попадем, – хана, убьют немцы. Жутко стало. Думаю, что делать? Долго спорили, потом решили уйти так, без меня, тайком. Ночью ушли, бросили, один я остался. Один из окружения выходил, червяками питался. Сталин меня потом спрашивал, почему я один из окружения вышел?» Многое еще рассказывал старик. Говорил, как судили, как ромбы сняли. А потом сам проводил меня до проходной.

Откинувшись на спинку скамейки, Виктор сидел погруженный в себя и, казалось, не замечал моего присутствия.

8 августа. Неприветливое, хмурое и холодное утро. Ледяной, мелкий дождь словно висит в воздухе. И труба горниста, будто наглотавшись этой мокроты, захлебывалась ею, а звуки казались рыхлыми. Накануне нас известили о предстоящем многодневном учебном походе и что на этот раз мы участвуем в маневрах в качестве артиллеристов, составляя расчеты 76-миллиметровой батареи. Я зачислен ездовым коренной упряжки полковой короткоствольной пушки. По штату на такое орудие положен четверик – коренная упряжка и выносная. Мы же располагали всего лишь парой низкорослых вяток на орудие с передком. Несмотря на особый предмет – конно-ветеринарное дело, все мы неважно разбираемся в нем. Занятий верховой ездой до смешного мало, меня выручало то, что с раннего детства я жил поблизости от учебного плаца кавалерийского эскадрона. И вахмистр дядя Ваня сажал нас – мальчишек – на лошадей во время тренировочной проводки. А иногда разрешалось и порысить. Как бы там ни было, но в военном училище я оказался более других подготовленным в этой области. Я любил лошадей, и заветной мечтой моей было служить в кавалерии.

К шести утра пушечная батарея готова к выходу. Я сижу верхом на низкорослой мохнатой лошадке гнедой масти. Идет беспросветный и нудный, частый, словно из сита дождь. Он шел весь день, сопровождал нас непроницаемой стеной воды. Намокло все. Если бы даже на нас были кавалерийские шинели, способные прикрывать всадника с конем, то и они не спасли бы нас. Что же говорить о тех, которые мы носили, – коротких, похожих на куцые кафтаны, по которым вода стекала прямо за голенища сапог. Ноги промокли так, как никогда не промокают у пехоты. Защищаться от воды нет ни сил, ни возможностей. Мы сидим в седлах понурые и неподвижные. Нельзя шевельнуться в этой мокрой скорлупе, образовавшейся из мокрых шинели, гимнастерки, брюк и белья. Нужно только соблюдать некоторое воздушное пространство между набухшей оболочкой и собственным телом: тогда начинало казаться, что ты хоть немного согреваешься. И все-таки мы чувствуем себя «аристократами», мы свободны от ноши, которая отчасти привьючена к подседельным потникам, отчасти лежит на передках и орудийных лафетах. Пехота, батальонные минометчики, под таким же дождем тащат на себе полную выкладку.

К вечеру, промокшие до костей, мы выходим к назначенному пункту и занимаем огневые позиции. Снимаем орудия с передков и размещаем их в наскоро отрытых окопчиках. Рыть капониры полного профиля нет сил. Каждый спешит снять обувь и выжать портянки, стряхнуть шинели. Когда ноги не чувствуют внутри сапога осклизлой жижи, а портянки, хоть и сырые, туго обтягивают ногу, все кажется уже не таким мрачным и безнадежным. Ковыряясь лопатами в орудийном окопчике, мы понемногу согреваемся, приходим в себя и даже начинаем подшучивать над пехотой, которая внизу под бугром ползла по-пластунски по грязной и мокрой земле, исполняя маневр выхода батальона на исходный рубеж перед атакой.

– Бедные ребята, – услышал я сочувственный и вместе с тем насмешливый голос Мкартанянца, – на кого же они будут похожи-то?!

– Ты б лучше сообразил, как сами-то ночь коротать станем, – тихо, ни к кому конкретно не обращаясь, произнес Гришин.

– Да, – соглашается Мкартанянц, – ночки тут про-хладственные, не то что в солнечной Армении.

– А в лесу брусники спелой, сочной, крупной, как вишня, видимо-невидимо. И лес близко. – Парамонов успел уже и туда смотать.

Едва смогли сбегать в лес за брусникой и набрать не более кружки, как прискакал верховой с приказом менять позиции.

– Орудия на передки, – раздается команда.

Почва раскисла, узкие деревянные колеса орудий вязнут, и пара измученных лошадей выбивается из сил.

– Расчет в лямки! – командует Пеконкин. – За спицы выворачивай, за спицы.

Налегая грудью на постромки, выворачивая за спицы, расчет вытягивает пушки из раскисшей почвы на проезжую часть дороги.

– Лошадей тут, конечно, мало, – философствует Пеконкин, – зато прислуги вдосталь. А на передовой и той, может, не будет. Случится по два, по три человека на орудие – спасибо говори.

– А как же быть-то?!

– Как быть? Так и быть! – Максим смачно сплевывает. – Изловчиться. Пехоте кланяться – ее, родимую, просить. Вы вон тут насчет ее уж больно зубоскалили. А куды вы без пехоты-то? На что сгодитесь?!

До места назначения дотащились лишь к полуночи. Поковыряв липкую глину, установили пушки. Дождь прекратился, но воздух пропитан сыростью. Трава, кусты – все мокрое. Куда ни ступишь – всюду вода, всюду лужи. Напоив лошадей и спутав им ноги, пускаем пастись их по свежему лугу. Овса дали мало, и по совету стариков-конюхов мы решили приберечь его на завтра.

Стрелковые батальоны тем временем, в кромешной тьме, форсировали вброд неширокую речку и «вступали в ночной бой с противником». До нас долетали отзвуки пальбы холостыми зарядами, а место «боя» озарялось множеством вспышек.

– То, что тяжело в ученье, дураку ясно, – как бы между прочим замечает Мкартанянц, – будет ли от этого легко в бою?! Вот в чем вопрос.

В темноте я различаю огонек его прямой трубки и временами оранжевый отблеск огня на его тонком восточном лице. Сидя у орудий, мы начинаем дремать. Мокрые шинели стали упругими и сидели на фигуре колоколом. Мокрое белье прилипло к телу и нагрелось его теплом. Вдали пасутся кони. О нашем существовании вроде как забыли. Время тянется нудно и тоскливо. Порой в темноте вспыхнет огонек самокрутки и тотчас голос: «Оставь сорок». Это сосед просит оставить ему докурить сорок процентов в долг. С куревом плохо. Табак дорог, и курильщики блюдут экономию.

9 августа. Три часа ночи. На батарею привезли харч. Мы не ели ровно двадцать один час и с жадностью набросились на пшенную кашу с мясом. Кроме того, полкило хлеба и кусок сала. Сытно поев, запалили костры и стали сушиться. На кольях растянули шинели. В отблесках света от них пошел густой и вонючий пар. На палках торчали сапоги, распяленные кальсоны, брюки, гимнастерки, нижние рубахи, а голые люди, чтобы не замерзнуть, исполняли вокруг костров дикий и замысловатый танец. Белье, портянки, обмундирование вскоре просохло, и можно было одеваться. Сапоги хоть и сохраняли еще влажность, но на теплую сухую портянку казались вполне сносными. Вблизи наших позиций деревня Лисицино. Не обращая внимания на протесты хозяек, мы оккупируем их жилища, скопом валимся прямо на пол и моментально засыпаем в тепле и сухости. Какое-то время я еще слышу дружный храп, ощущаю въедливый дух спящих людей, но вот и сам я, блаженно вытянувшись, погружаюсь в сладостное оцепенение сна.

– Николаев! – слышу я выкрик будто из глухого подвала и более отчетливо: – Коней украли.

Просыпаюсь, за окнами светло. Время – восьмой час. Парамонов глупо улыбается. Это, конечно же, его шутка. Многие встали, оправляют на себе обмундирование, а кто-то еще спит, укрывшись с головой хозяйским одеялом. Я вышел на крыльцо – кони спокойно пасутся поодаль, помахивая хвостами и отгоняя назойливых мух. Максим Пеконкин всю ночь дежурил у костров, поддерживая огонь, рубя хворост и поворачивая на кольях наши мокрые шинели.