Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 15)

Окончив рисование, я растянулся в блаженной позе на койке в ожидании прихода подразделения с занятий. Костя с Олегом приколачивали газету в вестибюле, и я слышал, как они переругиваются. Потом и они, придя в комнату, залезли каждый на свою койку. Некоторое время лежали молча. Наконец Олег спросил:

– Что пишут из Москвы?

– Мать сообщает, что теперь там выставка Антона Николаевича Чиркова – нашего педагога в училище живописи. Молодой – сорока еще нет.

– А направления какого? – слышу я голос Кости Бочарова.

– Направления? Скорее новозападного. Любит Сезанна, Ван Гога, Гогена, Матисса. И не любит твоего родственника – Саврасова.

– Значит, из «левых»! – заключает Костя. – Это хорошо!

Сам Бочаров считал себя ярым приверженцем импрессионизма и на правах родственника «великого передвижника» признавал за собою исключительное право хаять русское искусство прошлых веков. Рассуждая о «ретроградах» и «прогрессистах», Костя, лежа на своей койке, одновременно что-то жевал.

– Ты что там чавкаешь? – услышал я голос Олега.

– Хлеб ем с «кремом», – отозвался Костя, – от наряда остался.

Сегодня за завтраком вместо сливочного масла дали топленое, и все стали готовить «крем» – перетирать масло с сахаром. Достал и я сэкономленную краюху ситного, намазал «кремом» собственного приготовления и стал есть, вспоминая Москву, художественное училище и Антона Николаевича Чиркова. Мог ли я тогда предполагать, что жить ему оставалось совсем недолго. Он умер в том же году, осенью.

Блаженствовали на койках мы недолго. Вернувшуюся с занятий роту сразу же отправили на разгрузку баржи с продовольствием. Привезли рис, вермишель, муку, сахар, томаты, компот. Утро было солнечным и прохладным, а к вечеру задули сильные ветры – резкие и холодные. Удивительно быстро меняется погода в этом северном крае. То ясно – то вдруг небо как-то сразу покрывается рваными, неуютными облаками и синева его приобретает пронзительно-ледяной оттенок. На пристани от баржи до берега перекинуты шаткие дощатые сходни, прогибающиеся под ногами. С тяжелыми мешками на спине, до сорока килограммов весу, бегать по этим вибрирующим доскам тяжело и страшно. Зато в казарме ждала нас удвоенная порция ужина, а в качестве деликатеса – копченая вобла.

22 июля. На разводе стало известно о предстоящем ночном походе. Тема: стажировка командиров орудийных расчетов в тяжелых условиях ночного боя. Погода портилась.

Идет нудный, затяжной дождь. Курсанты шутят: «Начальство специально выбирает ноченьки потемнее да пострашнее». Приятного, естественно, в подобных учениях мало – это ясно и дураку. Однако была в них, безусловно, и своя неопровержимая логика, в которой, в общем-то, никто не сомневался, и суворовская поговорка «тяжело в учении, легко в бою» до предела проста и бесспорна.

Готовясь к предстоящему походу, я сетовал на то, что, собираясь из дома, не захватил с собою красно-синего карандаша, без которого, по моим представлениям, будущему командиру нечего делать на тактических учениях. «Собирался неумело, – записал я себе на память, – взял из дома много лишнего, а не взял необходимого: именно того, что нужно курсанту военного училища при стажировке в должности командира». Откровенно говоря, я не представлял себе, что бы я делал с этим красно-синим карандашом в предполагаемом походе. Просто небольшой огрызок красно-синего карандаша, даже еще и не нужный в конкретной практике стажера, воспринимался мною как элемент самоопределения, наподобие аксельбанта штабного офицера в дореволюционной армии. Как бы там ни было, а на учениях в ту ночь так и пришлось мне шлепать по грязи, в непроглядной тьме, с тяжелым минометным стволом на плече, без красно-синего карандаша.

Не пришло, очевидно, еще время, которое, как я убедился в дальнейшем, никогда не следует торопить.

23 июля. После тяжкого ночного похода спали до обеда. Во второй половине дня отдыхали, предоставленные самим себе. Я сижу на скамейке в нашем саду под липами – здесь у нас классы на открытом воздухе. Закат! Неповторимо красивый закат! Закат, вызывающий в душе какое-то особенное щемящее и в то же время восторженное чувство. Небо все в рваных, быстро летящих облаках, подсвеченных заходящим солнцем. Суровы и колоритны устюжские закаты – густые и сочные. В них как бы отражается все существо души русского человека – души мятущейся, неуемной, противоречивой и в то же время особенно чуткой, таинственной, духовно наполненной. Я пил чай. В одной руке эмалированная кружка, в другой – кусок хлеба, намазанный маслом. Утром на базаре мне удалось купить стакан черники. Я надавил ее с сахаром и заварил кипятком. Денег, правда, осталось не более рубля, ну да на казенных харчах можно прожить и без денег.

24 июля. Дивизион сдает зачетные стрельбы. Наш взвод вновь в оцеплении. Подъем в пять утра. Идем лесом, собираем ягоды, спугнули тетерок. Смех! На место вышли к восьми часам. Сниматься приказано в четыре. Погода солнечная, но не жаркая – скорее приятно-прохладная. Вокруг такая тишина, такой покой, что не верится, будто где-то идет война. Со мной книга, и время летит незаметно. Слышны сигналы трубача, глухая трескотня выстрелов, но ухо уже не обращает на них внимания. Как же мы прежде-то не ценили таких минут духовного и физического покоя?! В мире бушует кровавая, страшная бойня. Там некогда будет отдыхать. Политрук Гераськин вчера говорил о положении на фронтах – на юге опасно, как никогда. По ротам отбирают людей с дисциплинарными взысканиями, больных, хилых, ленивых, малоспособных, бесперспективных на предмет отчисления их с маршевой ротой. Редеют учебные роты. Скоро, очень скоро в артиллерийско-минометном дивизионе вместо четырех учебных рот будет две, а к выпуску всех сведут в одну батарею, не превышавшую численностью ста сорока человек.

25 июля. На полигоне боевые стрельбы из минометов. Стрелять должны лишь сводно-показательные расчеты: два взвода пятидесяток, взвод 82-миллиметровок, один расчет полковых стодвадцаток. От нас командирами орудий восьмидесяти двух минометов 82-миллиметрового калибра назначены Радченко и Курочкин. Впервые в жизни наши курсанты собственными руками должны опускать в ствол смертоносные снаряды. Нервный холодок щекочет сердце. Я еще не знал, что существует «азарт артиллериста», когда сам процесс выведения снаряда на цель становится предметом страсти.

Стажеры готовят данные для стрельбы, разведчики работают с буссолью, готовят огневой планшет. Командиры орудий, наводчики в который уже раз проверяют установки. Курсанты, не вошедшие в состав номеров орудийной прислуги, стоят по команде «вольно» в качестве наблюдателей сзади огневых позиций, образуя полукруг. Волнуются все: стажеры – потому, что стреляют впервые, начальство и преподаватели – потому, что знают о возможности «ЧП», когда кто-то путает угломер, прицел, дополнительный заряд и снаряды падают не там, где положено, а там, где их никто не ждет.

Минометная цель – это обозначенный на земле белой известью правильный прямоугольник стандартных размеров. Расчет, взвод, батарея должны накрыть его своими разрывами таким образом, чтобы края воронок не выходили за ограничительную белую черту. На пристрелку дается не более семи мин.

Подготовка к стрельбе закончена. После доклада по начальству трубач сигналит: «попади-попади», и на флагштоке взвивается красный вымпел. Раздаются голоса команд, глухо забухали стволы минометных орудий, слышны характерные, шуршащие и вместе с тем фыркающие звуки. В районе цели взметнулись фонтаны земли, и послышался звук чего-то лопнувшего. Я следил за своими. Более всего переживал за Олега Радченко.

– Прицел четыре-ноль-два, – различаю я его голос, – правее ноль-ноль-пять. Огонь!

Повторные выстрелы, и вновь шуршаще-фыркающие звуки полета мины, вновь взметнувшиеся вверх фонтаны земли, отметившие место падения снаряда.

– Твой Радченко, – уловил я голос командира девятнадцатой роты Кузнецова, обращенный к нашему Синенко, – пожалуй, четырьмя обойдется.

Так и вышло! Олег накрыл белый квадрат цели с четвертой мины, и по его орудию стреляли взводом. В экзаменационной ведомости всем были выставлены пятерки.

По возвращении со стрельб все мы – участники и зрители, – засучив рукава, драили стволы минометов банниками со щелочью, смазывали их пушечным салом. Таковы многовековые традиции в артиллерии.

После ужина у нас свободное время. Разговоры вертятся вокруг прошедших стрельб. Олег Радченко в центре внимания. Парамонов бегает по другим подразделениям и хвастает победами Олега, словно он сам поразил цели с четырех выстрелов. В какой-то мере я завидую Олегу. Мне самому хотелось быть на его месте. В то же время я не вполне был уверен в себе. Я не мог твердо сказать, что накрыл бы цель с четырех выстрелов. Олег обладал завидным хладнокровием, умел держать себя в руках, моментально и четко производить сложные математические расчеты. Я же знал за собой склонность к чрезмерному возбуждению в подобных ситуациях, а это уже означало возможность самых непредвидимых промахов. Уединившись в укромном месте нашего тенистого сада, я писал: «Всего лишь два месяца, как я из дома, а сколько событий вторглось в мою жизнь, таких событий, на которые нужно реагировать качественными изменениями собственного характера, формированием своего философского отношения к миру». Действительно, сегодня два месяца, как 25 мая мы ехали на трамвае в Ростокино, – два месяца, а кажется, прошли годы.