Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 100)

«На фронте затишье, – записываю я себе на память, – наблюдаю за противником и вижу, как финны с термосами ходят за ужином. Осколок все-таки дает себя чувствовать». Разведчики тоже готовятся к ужину: Ефим Лищенко печет оладьи – трофейной муки в батарее управления запасли несколько мешков. «Природа здесь – чудо, – продолжаю я свою запись, – хорошо лежать на скале у обрыва и слушать шум прохладного ключа. Красные домики вдали, на финской стороне, кажутся игрушечными. Внизу, по берегу солдаты купаются в озере. Я не рискую – очень холодная вода. Когда приходит командир полка, все собираются внизу. Вне строя Федор Елисеевич веселый человек и простой в обращении. Он с большим удовольствием слушает песни Юхвима Лищенко. Одним словом, отдыхаем, и нервы успокаиваются. Оклад мой 812 рублей плюс 50 % полевых, итого 1218 рублей. Из них: заем 150 рублей и по аттестату матери 300».

Окончив писать, я спрятал написанное во внутренний карман гимнастерки, специально для этого пришитый мною с изнанки. Время позднее, надвигается тихая летняя ночь.

15 июля. Раннее утро – чистое и прозрачное. Справа и сзади, за озером подымается солнце, и его косые лучи отбрасывают длинные тени. Я сижу у стереотрубы и, вращая винтом, наблюдаю за противником. Ничего подозрительного, что могло бы привлечь внимание. Лишь где-то слева ухо уловило несколько одиночных минометных выстрелов. Потом все смолкло, и воцарилась тишина. Ефим Лищенко печет к завтраку оладьи и напевает себе под нос замысловатую мелодию только лишь одними междометиями. Мелодия вдруг прерывается, и я слышу отрывистое: «Здравия желаю, товарищ капитан». Я оборачиваюсь и вижу Коваленко, поднимающегося ко мне наверх.

– Как тут у вас, тихо? – спрашивает он меня.

– Тихо! – отвечаю я.

– Там с пехотой какая-то суетня, – говорит Коваленко, и в голосе этого спокойного человека проскальзывает явная взволнованность, – черт их знает, опять смену полков, что ли, производят? Вот я и пошел посмотреть, а заодно и НП проверить. Смотрю, одна наша батарея огонь ведет. Спрашиваю: «По ком бьете?» – «А вон, – говорит, – там люди какие-то бегают». Смотрю, а это пехота соседа слева суетится. «Ты, что же, – спрашиваю, – по ним бил?» – «По ним», – отвечает.

– Кто же это такой прыткий? – задаю я вопрос.

– Ладно, оставим, – говорит Николай, уже пришедший в себя, и добавляет: – Я ему сказал, дураку: «Если только там жертвы будут, под трибунал пойдешь».

– Товарищ капитан, товарищ лейтенант, блинчики кушать с пылу с жару. – Ефим ставит тарелку с оладьями на плоский камень и улыбаясь отходит в сторону. Его товарищи по наряду, Логинов и Смилык аппетитно чавкают лежа на животе во мху за гранитными валунами.

После завтрака отправляемся вместе с Коваленко в штаб полка. Из госпиталя вернулся Солопиченко, который должен вновь принять свой дивизион, а Коваленко приступит к исполнению обязанностей начальника штаба полка. Предстоит оформление кучи бумаг и введение каждого в курс дела. Мы идем по той же дороге, среди густого и высокого леса.

– Смотри-ка, – говорит Николай Коваленко, – «рама» кружит. Не нашу ли штабную поляну прощупывает?!

Подойдя к расположению штаба полка, на самом открытом месте, еще издали, увидели мы странную толпу солдат. Они стояли плотной массой, сгрудившись в кучу и как бы боясь оторваться друг от друга. Лица у солдат хмурые, отчужденные – независимо от возраста. Взгляд то ли рассеянный, то ли слишком замкнутый.

– Откуда такие? – спрашиваем мы у Видонова.

– Новое пополнение, – хмыкнув, отвечает тот, – из Тернопольской области. Двадцать четыре человека. И чё с ними делать? Стоят как бараны и ни на что не реагируют. Вчера их в тыловых банях парили, накормили, дообмундировали. Сегодня они вон в траншеях ночевали.

– Поговорить с ними никто не пытался? – спросил Коваленко.

– Как же, сам Шаблий с ними что-то по-хохляцки гутарил. Только они – ноль внимания. «Мрачные мужики», – сказал командир полка.

– Тяжко им тут, – говорит Коваленко, – Карелия – это тебе не Тернопольщина. Они тут среди лесов, озер и болот чувствуют себя как на краю света. Да и что им наша Россия – они ее и своей-то не считают!

– По батареям их надо разводить, – как-то мрачно бросил реплику Вася Видонов, – только там этих «чумаков», может, и обтешут малость.

Едва Видонов произнес последнюю фразу, чуткое ухо артиллеристов уже уловило дальние раскаты выстрелов тяжелых батарей противника. Моментально всех праздношатающихся как ветром сдунуло: такова была реакция старослужащих солдат, тотчас попрятавшихся в траншеях и землянках. Лишь тернопольские мужики стояли не двигаясь и только еще упрямее сбивались в плотную кучу. На крики и знаки солдат они не реагировали и с мрачным озлоблением лишь озирались вокруг. Первый же снаряд, разорвавшийся поблизости, вырвал из их среды и первые жертвы. Но и тогда они продолжали упрямо стоять на месте, вопя и причитая над ранеными и убитыми. А новые разрывы снарядов находили себе все новые и новые жертвы.

– Ой, Мыкола, Святый Мыкола! – слышим мы причитания тернопольских мужиков. – Ой, шось же ж тэпэр з намы буде? Ой, ёой же ж лышенько нам, як же ж лышенько! Ой, Мыкола, Святый Мыкола!

Лишь некоторых из них удалось затащить в укрытие и таким образом спасти от гибели. Из двадцати четырех человек под снарядами погибло восемнадцать. В живых осталось шесть. И среди них трудолюбивый Мось, некогда служивший в польской армии, голосистый запевала Хома, силач Марчук и безотказный Сапидон – сапожник, умевший не только тачать сапоги, но и вырезать колодки по ноге.

После налета командир полка собрал офицеров управления и штаба и, как выражаются, устроил «хорошую головомойку».

К вечеру я вернулся на НП. Тут господствовала идиллическая тишина. Разведчики лежали на прогретом за день мху, и Юхвим Лищенко пел свои переливчатые южнорусские напевы, подыгрывая изредка на трофейной губной гармонике. Смотря на этих молодых и веселых ребят, я никак не мог вместить того контраста, свидетелем которого я оказался сегодня.

– А шось, товарищ лейтенант, – обратился ко мне Лищенко, – слышно, у штабе сегодня яких-то хлопцив дуже покалечило?

– Было такое дело, – ответил я, – новый набор, с Тернопольщины, мужики все необстрелянные.

– Да, дикие воны уси, – заметил Смилык, – я по тридцать девятому их знаю. Бывал у тех местах. Европа! Европа! Культура там и все такое. А мужики дикие. С достатком, а дикие.

– Это ж точно! – соглашается Ефим.

Спать легли прямо у камней на мху, завернувшись в одеяла и плащ-палатки. День был теплый, и воздух основательно прогрелся. Сырости и похолодания следовало ожидать лишь под утро, на рассвете.

16 июля. В начале первого после сильного артналета финны, очевидно, решили провести разведку боем. После первого же разрыва все мы быстро заняли свои места. Я старался выяснить обстановку, но в темноте мог лишь ориентироваться по вспышкам выстрелов и разрывов. Скалу нашу не трогали. Интенсивная автоматная и пулеметная перестрелка шла там – внизу, где проходил передний край и полк Савченко держал оборону. Через некоторое время оба наших дивизиона поставили мощную стену разрывов заградогня, и финны отошли на исходный рубеж, оставляя убитых и раненых. Запищал зуммер, и в телефонной трубке я услышал голос командира полка:

– Как там у вас?

– Всё в порядке! Контратака отбита. Все на месте, потерь нет.

– Будьте внимательны, – предупреждает Шаблий, – финны, должно быть, проверяют, нет ли с нашей стороны смены частей.

Так оно и есть. На протяжении всего дня на нашем участке происходила смена частей: новая часть, проходя сквозь боевые порядки «старожилов», занимала оборону первой линии траншей, а старая часть, передав недвижимое имущество и инженерные сооружения, развединформацию и схему огня, выводилась в тыл. Процедура эта довольно длительная, требующая особой осторожности, тщательной маскировки и хорошо спланированного графика движения подразделений. Иначе ничего, кроме суеты и толкотни, на дорогах и в траншеях не получится. Помимо всего, следовало опасаться артиллерии и минометов противника. И если бы меняющиеся части могли попасть под минометную профилактику финнов, подобно тому как вчера это случилось с тернопольскими мужиками, возникла бы страшная и критическая ситуация.

Спустившись вниз со скалы, я наблюдал, как шли на передовую, продираясь сквозь лес и обходя открытые места, нестройные толпы солдат. Вначале они показались мне такими же, как и наши, в стиранных и перестиранных, задубленных от пота, блеклых гимнастерках, с вещевыми мешками за спиной и скатками через плечо. Но чем больше всматривался я в лица этих солдат, тем чаше чувство неосознанного беспокойства проникало мне в сердце. В чем дело, думал я, что так волнует душу при виде этих обычных русских мужиков?! Наконец догадался – лица этих людей! Вот что подсознательно беспокоило меня. Много солдатских лиц успел повидать я за время, проведенное на передовой. Видел усталых и озлобленных, веселых и пьяных, видел умных и глупых, хитрых и простодушных, тупых и остроумных, ленивых и трудолюбивых, замкнутых и общительных. Видел самых разных по характеру, возрасту, темпераменту и воспитанию.

Здесь же было нечто совсем иное – было то, с чем мне еще не приходилось сталкиваться. Большинство солдат, проходивших мимо, смотрели мрачно и отчужденно. Это не было ненавистью или неприязнью. Нет! Это был взгляд полного безразличия, состояния фатальной отрешенности. Такой взгляд довелось наблюдать мне однажды – у приговоренного к расстрелу на краю вырытой могилы.