Андрей Николаев – На Волховском и Карельском фронтах. Дневники лейтенанта. 1941–1944 гг. (страница 101)
По дороге из тыла шли Смилык с термосом за плечами и новая смена разведчиков-наблюдателей и телефонистов.
– Что там, сзади? – спрашиваю я у своих ребят.
– Умора, товарищ лейтенант, – смеется Смилык, – пехота, як те чумаки с Хохландии, на волах идуть. Знаете это: «цоб цобэ батько». 3 виткиля воны таки узялись?
– Слышал я, «запорожская» это дивизия, – говорит Квасков, – за взятие города Запорожье ей такое звание присвоили. А теперь вот, значит, их сюда перебрасывают.
– Сначала они вроде как на переформировании были, – перебивает Кваскова Логинов, – и уж потом их сюда-то кинули.
– Ладно, – говорю я, – сегодня глядеть в оба. У приборов не спать! Свободный наряд отдыхать внизу будет. В тылы не пойдет.
В три часа дня на НП появился капитан Солопиченко. Он уже принял дивизион от Коваленко и пришел на передовую ознакомиться с обстановкой. Землянка его дивизионного наблюдательного пункта вырыта неподалеку, слева от нашей скалы. Встретились мы с Георгием как старые и добрые товарищи. Тем не менее я чувствовал явное превосходство Георгия над собой – не потому, что он капитан, а я лейтенант. Нет. Я видел в нем натуру в военном смысле более совершенную и органичную, способную на большую отдачу, на большую волевую нагрузку.
– Как в госпитале? – спрашиваю я у Георгия.
– Отдохнул, – отвечает, – видишь, рожу какую нагулял. По Ленинграду пошлялся. Штаны дырявые на крепкие сменил.
– А у меня и те, что были, у покойного Зинкевича сперли.
– Ничего, – смеется Георгий, – новые получим. Как тут у вас?
– Пехоту новую видел? Что скажешь?
– Поживем – увидим.
– Не нравятся мне что-то эти запорожцы. Видел, как вчера при штабе тернопольских мужиков раскурочило?
– Если уж откровенно, – мрачно заметил Солопиченко, – как бы тут похуже чего не случилось. Ухо востро держать надо. Знаешь, глядя на них, я сегодня сорок первый год вспомнил. Получил я тогда после училища взвод тяжелых гаубиц. И пополнение вот таких же мужиков из запаса. Провожу занятия. А сам вижу: слова мои от них отскакивают как от стенки горох. Спрашиваю: «Все ясно?» Молчат. Наконец, один из них и говорит: «Знаешь, сынок, не дури ты нам голову. Мы как немца увидим, враз руки подымем. Воевать мы не станем». И тут вот такое же случиться вполне может. Я это по лицам их вижу.
Командование наше также не доверяло запорожцам. Дивизию генерала Кроника, выведенную в тыл, расположили в трех-четырех километрах от переднего края обороны на линии второго рубежа траншей. А кроме того, были вызваны специальные заградотряды наркомата внутренних дел. Пожалуй, единственный случай на нашем фронте.
Ощущение скрытого беспокойства не покидает нас. Спали сном тревожным и чутким. Наблюдатели, усиленные дополнительными постами, реагировали на каждый подозрительный звук, на каждое неожиданное движение на стороне противника. Ночь, однако, прошла спокойно, и ничто, казалось, не предвещало беды.
Достав «Журнал наблюдений», я фиксирую в нем дату и время: «Пять часов сорок минут утра. Противник остается на прежних рубежах. Положение спокойное – никаких признаков боевой активности со стороны финнов…»
Только я собрался написать слово «не наблюдается», как кто-то из солдат истошно заорал: «Воздух!» И крик этот, как эхо, повторился еще в нескольких местах. Я ничего не слышал, кроме этого крика, не было ни звука летящих самолетов, ни шума моторов. Я инстинктивно опрокинулся назад, навзничь, задрав голову к небу. «Журнал наблюдений» выскользнул из рук. И там, вверху, увидел я распластавшийся «Юнкерс-87» с черными крестами опознавательных знаков, пикирующий прямо на меня. От его брюха оторвались три бомбы и в полной тишине спускались вниз. Две из них уходили вправо к озеру, а третья падала прямо на меня. Едва я успел юркнуть в пещеру под камни, как услышал выматывающий душу воющий свист и всё сотрясающий взрыв бомбы. Она рванула в двух метрах от нашей «лисьей норы», ударившись взрывателем о плотный гранит нашей скалы. Ни малейшего признака воронки – только лишь сожженный мох да толовая гарь звездообразно лучами расшвырянная в стороны.
– Все целы? – крикнул я.
– Уси, – отозвался Ефим Лищенко, – выстояли, нэ разволились.
– Берегись, – кричит Логинов, – идут по-новому!
Второй заход «юнкерсов» был для нас менее опасен. Они бомбили передний край, уходивший от нас влево. В бинокль хорошо было видно, как бомбы ложились по изгибам траншей. Едва «юнкерсы» отбомбили, как мощный гул орудий со стороны финнов возвестил о начале артналета.
– Это вже зовется артиллерийской прохвилактикой, – произнес Лищенко и со словами: – Ховайтесь, товарищ лейтенант, – мигом юркнул в пещеру.
Разрывы снарядов и тяжелых мин не заставили себя ждать. Было очевидно, что наша скала находится под прицельным огнем. Иногда нам казалось, что по нам непосредственно лупят орудия прямой наводки.
– Живы? – спрашиваю я.
– Живы! – отвечают солдаты.
Наши камни, образующие «лисью нору», буквально дрожат и вибрируют. Воздух стал спертым, удушливым от запахов гари и какой-то омерзительной вони. Идут томительные минуты, а финская артиллерия все молотит и молотит по нашей скале. Прошло четверть часа, а огонь финнов не снижает своей интенсивности. Снаряды рвутся с методической пунктуальностью, словно прощупывая то самое место, где прячутся от них под камнями несколько человек. В воздухе висит микроскопическая пыль, порхает рваная листва деревьев, с фырканьем проносятся осколки снарядов, гранита и земли. Падают срезанные снарядами стволы деревьев. А вокруг все лопаются и лопаются с диким остервенением и настойчивостью мины и снаряды. Вокруг нас царит сущий ад. Но нам уже начинает казаться, будто наша «лисья нора» очерчена чертой таинственного заклятия, за которую, как у Хомы Брута, нет доступа злой силе разрушения. Нужно только не смотреть в глаза «Вию», и ты останешься невредим.
– Товарищ лейтенант, – шепчет Ефим Лищенко, – вроде как наши бьють.
Действительно, сзади нас ухо стало улавливать все более и более нарастающий звук выстрелов минометных батарей. Сомнения не было – наш полк вступает в контрбатарейную борьбу. И хотя ясно – позиций тяжелых гаубиц противника он не достанет, но минометчикам финским сможет заткнуть пасть. На душе потеплело. Прошло полчаса. Уже около пятнадцати минут артиллерия колотит с обеих сторон.
– Во, гады, лютуют, – бурчит Сашка Логинов.
– Выборг назад забрать хотят, – съязвил Беляев.
– Берегись, наша! – выкрикнул кто-то.
Снаряд разорвался совсем рядом, камни содрогнулись, и всех окатило волной.
– Мимо, – протянул Сашка Логинов.
На сороковой минуте артналет прекратился. Секунду стояла мертвая тишина. Перестали бить и наши батареи. Должно быть, перестраивались на систему заградительного огня против возможной атаки пехоты противника. Из «лисьей норы» я вылез первым, за мной по очереди вылезли солдаты. Картину дикого хаоса увидели мы вокруг. Вся скала была в окалинах воронок, всюду накидан искореженный березняк, наблюдательный пункт разбит вдребезги – нет ни буссоли, ни стереотрубы. Внизу слышна активная трескотня автоматов и пулеметов. Телефон молчит.
– Все вниз, – командую я.
На скале нам более делать нечего, даже если финны перейдут в наступление. Солдаты не заставили себя ждать и мигом скатились вниз, под гору.
Подходя к землянке НП второго дивизиона, я услышал крик Солопиченко, доносившийся из отверстия лаза:
– Нафтольского, подлеца, под трибунал отдам. Все на линию, и чтобы связь была. Все.
Солопиченко сидит перед планшетом, рядом с рацией.
– Вызывай, вызывай огневую! – говорит капитан возбужденно, обтирая ладонью раскрасневшуюся физиономию и размазывая по ней грязь. – Финны контратакуют, – кричит мне Солопиченко, – а связи с дивизионом нет! Нитки порваны, а рация еле пищит – всё на соплях, лампы старые, питания нет. Нафтольский, гад, где-то прячется. Под суд отдам мерзавца. Боевая ситуация, а начальника связи на НП нет.
Прибежал Ветров – пилотка на затылке, глаза блестят, курчавые волосы мокры от пота.
– Товарищ капитан, – голос Ветрова срывается, – взвод управления четвертой батареи уничтожен. Евстигнеев убит. Один солдат только в живых остался.
– Как дела на передовой? – спрашивает Солопиченко.
– Паршиво, – отвечает Ветров, – финны жмут. А пехота, того гляди, сорвется с передка.
– Давай бери разведчиков, связистов и занимай круговую оборону. А ты как? – обращается Солопиченко ко мне. – Что делать думаешь?
– А что мне думать? – отвечаю. – НП на скале разбит напрочь, да и делать там нечего. Так что принимай нас, капитан, под свою команду. А как связь будет, доложишь о том Шаблию.
Тут-то и произошло то самое страшное, о чем все смутно догадывались, что ощущалось как роковое предчувствие и что поразило всех нас словно гром с ясного неба – сорвалась с передка и побежала пехота.
Я стоял в траншее около входного лаза в землянку и разговаривал с Солопиченко, как вдруг глухой топот многих сотен ног и звуки ломаемых ветвей привлек мое внимание. Я выглянул из-за наката землянки и увидел лавину обезумевших людей, надвигающуюся на нас. Это была сплошная человеческая масса с выражением только ужаса на всех лицах. Я невольно юркнул в землянку, опасаясь быть раздавленным этой ничего уже не соображающей толпой. Множество ног затопало над нашими головами. Кто-то сорвался и упал в траншею, истошно заорал, вскочил, выкарабкался наверх и побежал дальше. Как только пронеслась первая волна, я выхватил револьвер и выскочил из траншеи. На меня налетел молодой парень, младший лейтенант, – он каким-то образом оказался на нашей скале и летел оттуда, рискуя сломать себе шею. Я схватил его за рукав гимнастерки и заорал: