Андрей Небольсин – Казачья доля. Первый чеченский след. Часть 1 (страница 1)
Андрей Небольсин
КАЗАЧЬЯ ДОЛЯ. Первый чеченский след. Часть1
Глава 1
К большому, деревянному двухэтажному дому подъехал есаул Кузьмин Богдан Семёнович. На дворе старинной княжеской усадьбы было много солдат. Здесь можно было увидеть канониров, пехоту и казаков. Было видно, что казаки считали себя на этом дворе самыми важными. Им была отделена ровно половина двора, хотя пехоты было намного больше; стоял такой галдеж, будто сто орудий слились в протяжный вой. Офицеры пытались успокоить вояк, но этого хватало на несколько минут, а потом все начиналось вновь. Стоило Богдану Семеновичу показаться в воротах, вся толпа вдруг замерла, наступала такая тишина, будто все солдаты одновременно уснули. Да и было чего испугаться. В ворота въехал сам Кузьмин. Ростом не Геркулес – обычный человек, только в плечах, как говорят про таких, два аршина, да в глазах у него было что-то такое, будто много горя он видел в жизни. Лет ему было не больше тридцати, но весь седой, а выражение лица и особенно взгляд напоминал бывалого старика.
Богдан легко спрыгнул с коня. Скакун был весь в пыли, казалось, он проделал длинный путь но, несмотря на это он гарцевал на месте, и был готов продолжить путь. Он был прекрасен, его стать была видна таких коней можно встретить только у генералов, или в царском дворе. Есаул подал поводья стоявшему рядом казаку, посмотрел ему в глаза. Тот сразу понял, что коня надо разнуздать, покормить и присмотреть за ним. Есаул прошел вглубь двора, там под высоким дубом стоял небольшой стожок сена, приспособленный для сна, и лег там.
Солдаты стали понемногу роптать, но уже не так, как раньше. У ворот, там, где стояли пушки, беспорядочно толпились новобранцы в еще новом обмундировании, еще не видавшие трудностей воинской службы. Перед висящим на стене зеркалом они рассматривали себя со всех сторон. Два молодца осмелились подойти к пожилому солдату:
– Скажи, отец, кто такой этот есаул и почему пользуется таким авторитетом у солдат?
– Не знаю, сынки, наслышан только о его небывалой храбрости, будто пули, облетают его стороной, солдат своих бережет и под пули зря не пускает. Но, есть, сынки, про него еще одна история. Про нее вам расскажет друг его, поручик Абрамов. Они с одной деревни, вмести на службу пришли, вместе воевали. Вы бы, солдатики, посмотрели на него, когда он утром мыться будет: на нем, бедолаге, живого места нет. Там и от пули следы, и от сабли, даже от пушки есть, только вот не берет его смерть. Говорят, сама его боится, ведь посмотри: кому одной пули хватит, а в нем только их одних восемь. Его сам главнокомандующий Небольсин Андрей Алексеевич шибко уважает, полный георгиевский кавалер, а награды-то он редко носит.
Небольсин сидел за большим столом и смотрел в карту. Перед ним за длинным столом сидели командиры полков и ждали распоряжений.
– Сейчас мирное время, – говорил Небольсин,– но нельзя забывать про дисциплину. Вы – командиры полков, не можете навести порядок даже во дворе. А как вы поведете солдат в бой? Они вас и там не будут слушать. Завтра с утра всё молодое пополнение на плац и гонять "до седьмого пота", всех остальных – на строительство новой бани.
Вдруг во дворе стало тихо, Небольсин сказал, улыбнувшись, но в то же время строго, как положено, сказать генералу подчиненным:
– Это войско может успокоить и один человек, на строительство бани назначаю старшим есаула. А вы, господа офицеры, пожалуйте завтра в полном составе на плац. Будете учиться командовать личным составом, как говорится: "строем и с песней" . Приказ ясен всем?
– Мне не ясен!– из-за стола встал полковник Зубов.
– Что не ясно?– спросил генерал грубым тоном.
– Как мне держать солдат в повинности? Если я не могу наказать, ударить солдата, я не могу даже наорать на него. И всё потому, что они чувствуют ваше покровительство и нечего не боятся!
Наступила не очень приятная тишина. Небольсин встал, выдержал паузу и тихо заговорил:
– Почему же, полковник, вы считаете, что наш родной русский солдатик вас должен бояться, вы им что – враг? Вы – российский офицер! Вам напомнить, что меня вот такой же новобранец собой от пули заслонил. И вас, Зубов, вы, наверное, запамятовали – эти же солдатики раненого с поля боя выносили. Думаешь, что они своей жизнью рисковали под страхом, что ты им в лицо дашь? И не бояться они должны, а уважать. Вот завтра на плацу вы и завоюете их уважение. Теперь всем понятно, вопросов больше нет?
Офицерам очень не понравился приказ, но они знают: приказы не обсуждаются, они выполняются. Ходить по плацу с новобранцами – это для офицеров большое унижение. Андрей Алексеевич пользовался уважением среди солдат и офицеров, и никто не посмел возразить генералу.
Офицеры жили все в одном большом доме. Семейные занимали две комнаты, как, например, полковник Зубов. Он жил с женой и двумя детьми – гимназистами. Все утро, да и наверно, уже весь день, будут испорчены, так как по приказу комдива предстоит вместе с солдатами ходить по плацу.
– Мария! – закричал он, – где мой крем для сапог? Опять его на месте нет!
Маша, жена Зубова, вышла из спальни. Не обращая внимания на раздражительность мужа, спокойно подошла и сказала:
– Милый, крем не нужен, сапоги я тебе уже почистила.
Зубов хотел было что-то сказать жене, еще более неприятное, но Маша стояла и улыбалась. Полковник промолчал. Придраться не к чему, да и чего к жене придираться? "Она – то в чем виновата?",– выходя из квартиры, подумал он. "Как ловко может Маша сглаживать конфликты".
Из квартиры напротив вышел майор Лукаржевский, тоже в плохом настроении. Но у него был веселый характер, позволяющий даже в трудное время найти причину пошутить или посмеяться над кем-нибудь. Майор тоже был женат, но часто забывал об этом, особенно когда видел молодых хороших девушек. Он не пропускал ни одной юбки; жена поначалу скандалила с ним, уезжала домой к родителям, но когда у их родился третий сын, она успокоилась и не обращала внимания на измену мужа. Лукаржевский поздоровался с Зубовым, и они вместе пошли вниз. Там на выложенной камнем мостовой их уже ждали капитан Березников и прапорщик Иванов.
– Привет, Сереженька!– улыбаясь, сказал Лакаржевский, – что, пошли на плац, погуляем.
– Эх, майор, шуточки у вас,– ответил Иванов.
– Да не унывай,– продолжал он,– вот есаул построит баню – попаришься там, я тебе девочку подгоню, самую лучшую.
– Ой, да не надо мне никого, у меня Наташа есть.
– Дружище, не переживай, мы и Наташе подго…
– Майор, прекратите ехидничать,– перебил его Зубов. Имейте совесть, право сейчас не до ваших шуток.
– Не понимаю, господа, вашего тона. Вы обижаетесь на Небольсина, что заставил ходить по плацу, но смею вам напомнить, что мы пока в армии.
– Нам придется ходить по плацу с низшими чинами,– сказал Зубов – мало того нам придется ходить с новобранцами. Представляю, какое посмешище получится.
– Ах, вот что волнует господ, смею вас уверить, что может нам придется с ними еще и на войну идти, представляю как вам будет неприятно находиться с низшими чинами в одном окопе. – С ехидством сказал майор.
– А вот интересно, почему Богданушка наш не идёт на плац, а идёт в баню, – Зубов нахмурил брови, – Ну я ему сейчас скажу.
Тем временем они подходили к расположению полка. Часовой, стоявший на воротах, громко крикнул:
– Смирно!
Все встали. Вчетвером они пошли вглубь двора, где спал есаул.
– Встать! – крикнул полковник.
Кузьмин медленно встал, не обращая внимания на Зубова, прошел к умывальнику. Непослушание привело командира в бешенство. Есаул, не обращая внимания на Зубова, снял с себя рубаху и начал мыться. Вся спина его была в шрамах, под правым плечом виднелся огромный шрам, левое плечо пересекал шрам видимо от сабли. Зубов молча смотрел на него. И стало ему так стыдно за то, что он накричал ни за что на ветерана.
– Извини, есаул, – полковник отдал честь, щелкнул каблуками и ушел прочь.
Андрей Савкин, не сводя глаз, пытался посчитать все шрамы на изувеченном теле ветерана, определяя, от чего шрам: от пули или от осколка.
К Богдану подошел поручик Абрамов:
– Кум, дай мне двух солдат, надо на почту съездить.
Савкин и Зайков подбежали к поручику:
– Ваше благородие, возьмите нас, – поросился Слава Зайков.
Абрамов осмотрел новобранцев с ног до головы, и строгим голосом сказал:
– У входа карета, бегом туда.
Пыльная дорога петляла по горным хребтам, то поднималась вверх, то спускалась. Пейзаж менялся один за другим. Мы ехали то по песку, то по камням. В окно почтовой кареты было видно, как вдали с очень высокой горы стекал горный ручей, и чем ниже он стекал, тем шире становился у подножия горы. Это была маленькая речка, с очень быстрым течением.
– А скоро ль вернемся? – спросил Зайков.
– Если все будет хорошо, то думаю, к завтрашнему вечеру вернемся.
– Ну, если дорога такая длинная, то может, вы нам расскажете, про то, как вы воевали на Кавказе, про друга вашего Кузьмина. Глядишь, и дорога станет короче.
– Что вам рассказать? Про все рассказать никакой дороги не хватит. А хотя… Дорога и впрямь дальняя, попробую.
ВОСПОМИНАНИЯ
– Родились мы с Богданом под городом Мценском, что в Орловской губернии, в деревне Ядрино. Деревня наша стоит прямо в лесу. Здесь вот видите красота какая, а там еще красивее. Под горой у нас река Зуша течет. Ох, и рыбы там! Я сам лично поймал сома на пять пудов, два часа вытаскивал. Чуть самого меня в реку не утянул, но всё же я его вытянул. Охота там: кабаны, олени, медведи, кого хочешь, лови. На медведя с рогатиной ходили, короче, лучше места на земле нет. А как приятно пробежать утром по росе босиком, по сплошному ковру, расцвеченному яркими луговыми цветами. Прибежать на луг и просто поднять голову вверх: небо ясное, утренняя заря не пылает пожаром: она разливается кротким румянцем. Приветно-лучезарное солнце мирно всплывает под узкой тучкой, а потом погружается в её лиловый туман. Потом хлынут играющие лучи, и весело, и величаво словно взлетая поднимется могучее светило. И даже постоянное чувство голода, преследующее нас всё детство, не может испортить такую прекрасную картину, созданную самой природой. Родители еле сводили концы с концами, нам приходилось с утра до вечера помогать им и в поле, и на огороде.