Андрей Небольсин – Казачья доля. Первый чеченский след. Часть 1 (страница 3)

Мы какое-то время стояли в недоумении и не могли поверить, что он нас отпускает. Мы были готовы к любому повороту, но только не к такому что барин нас просто отпустит.

Дней десть мы не видели ни барина, ни его холуев. Но, однажды утром к нам во двор пришли солдаты и сказали, что я призван на военную службу сроком на пятнадцать лет. Нам стало понятно как барин отомстил. Вот сволочь, наверное, и к Богдану тоже пришли солдаты. Как же он будет с Алёной расставаться – ведь любовь у них. Я махнул через забор и сразу услышал плач женщин. Посреди двора стоял Богдан. Вид у него был рассеянный и, казалось, что мой друг не понимает происходящего. Я спросил у стоявшего рядом офицера:

– Когда мы едем?

– Да время еще есть. Поезд в восемь вечера, прощайтесь, собирайтесь в дорогу на Кавказ поедем. А на меня не серчайте – я тоже человек подневольный. Слышал, что Матвеев сильно хлопотал о том, чтобы вас в армию забрали.

Офицера посадили за стол, принесли еды, накормили солдат, что с ним приехали. Алена с Богданом закрылись в комнате и долго говорили. Родители наши накрыли один большой стол, позвали родных, соседей. Проводы отметили как надо.

Уже во второй половине дня собрались уходить на вокзал. Проходя мимо барского дома, Богдан спросил: – Ваше благородие, позволь с барином проститься.

– Ну, давай, прощайся, – разрешил офицер.

Матвеев вышел из дома и с ехидной улыбкой посмотрел на новобранцев. Мы направились к нему. Поравнявшись, Богдан, смотря в упор в противное лицо, сказал:

– Слушай, скотина, если ты или твой выродок хотя бы посмотрите в сторону моей жены, я приду и убью вас обоих. От таких слов барин побагровел от злости и, повернувшись к своим холуям, заорал так, что услышали не только они, но и весь двор:

– Высечь его.

Офицер, подошел ближе, сказал:

– Это уже не ваш человек. Это – собственность российской армии. Потом высечешь. А пока мы его стрелять научим, башки козлам рубать, и вот потом высечешь, если сможешь.

– Офицер, вы угрожаете мне? – растерянно спросил барин.

– Помилуйте, барин, я говорю про козлов, надеюсь, вы не один из них. А впредь запомни: мы своих солдат в обиду не даем. Ну, мы пошли, а ты думай здесь и не забывай то, что я тебе сказал.

Друзей провожала вся деревня до самых ее окраин. Отец Богдана, шел рядом, давал наставления:

– Сынок, ты за жену не переживай, мы ее в обиду не дадим. Думается мне, что припугнул ты его хорошо. По нем видно было, что боится, иначе не держал бы такую охрану. Ну, а что служить тебе, значит судьба твоя такая. Родину, сынок, тоже надо защищать! Ведь сколько врагов на нас нападало, французов вон только побили, а народу сколько полегло?! Ты только с головой воюй, вон, дядька твой, всю войну прошел – крест имеет. До Парижа дошел, и не одной царапины. Вот так и ты: где надо – полежи, а где надо – первым в бой иди. Знай: трусов у нас в роду не было, и ты не опозорь наш род.

Алена, взявшись за руку мужа, шла молча, слезы лились по щекам. Она и не пыталась их вытирать. Богдан шел рядом, не находя слов утешения, только сильнее прижимал её к себе. Слушая отца, он все думал: "Как Алена будет одна пятнадцать лет? Приду домой – мне будет тридцать пять. Да Матвеев тут еще, все – таки хорошо я ему сказал, и видно было по глазам, что я его напугал. А как офицер ему хорошо сказал про козла. Надо при случае его поблагодарить".

– Вот и последний дом, давайте прощаться,– сказал я и обнял отца с матерью.

Все стали обнимать нас и плакать, особенно наши мамы да Аленка. Я тогда еще подумал, придется ли свидеться, ведь срок то очень большой. Женщин успокоил дядя:

– Ну, что вы плачете? Негоже так, чай войны сейчас нет, хорошо будут служить, глядишь – и на побывку приедет.

Это всех утешило, родные успокоились и начали расходиться, договариваясь о письмах. Богдан отвел в сторонку соседа по кличке "Ученый", который и правда был ученым – читать умел. Он и нас с Богданом научил всем наукам, какие знал.

– Дядь Наум, ты если что тут, отпиши?

– Хорошо, Богданушка, не тревожься, сделаю все чередом, ты вернись только живой и здоровый.

"Учёный" и Богдан крепко обнялись. Мы вышли на дорогу, а все наши односельчане стояли на холме и махали платками, пока мы не скрылись. На душе стало очень тоскливо. Я взглянул на друга – в его глазах стояли слёзы.

Мы шли молча до самого Мценска. Солдаты и офицер думали о чем-то своем, может быть вспоминали, как так же и их когда-то забирали.

Богдан подошел к офицеру:

– Спасибо вам, господин офицер.

– За что?

– Ну… что вступились за меня перед барином.

– А, солдат, пустое, знал бы ты, как мне хотелось дать в морду этому барину. У меня и у самого такая история, да почитай у всех солдат похожие истории. Помещики отдают в солдаты, неугодных и непокорных, а хороших и смирных они держат возле себя. Но ничего, по себе знаю: из таких как вы, хорошие солдаты получаются.

Я подошел поближе и спросил:

– А что у вас за история? Может расскажете, как вы пришли в армию?

– Да почти, такая же как у вас. А вот у моих родителей похуже будет. Жили они в селе Пашутино после войны с французом. Помещица там была Аграфена Шеншина. Отличалась она особой жестокостью. Сколько ж люду погубила, всю семью порешила: отца, мать, деда. Мал я тогда был, но помню, она не просто убивала, а издевалась: руки, ноги отрезала у людей и только потом убивала, много было у нее помощников таких же больных, как она. Жаловались на нее, в Москву писали, и только в 1817, уже в престарелых годах ее осудили заключить навсегда в женский монастырь. Ее бы на плаху надо, а они – в монастырь. Знаете, что самое сложное в солдатской жизни?

– Что?

– Подавлять крестьянские восстания. Много наших переходили на сторону восставших и принимали смерть от своих же солдат. Но хочу сказать, что не все помещики плохие. Вот у моего свояка в Тульской губернии живёт помещик. Всем крестьянским детям школу открыл, оброк не такой как у нас, зато и любят его крестьяне. А когда было восстание, крестьяне вступились за помещика, помня его доброту и не дали сжечь его дом. Так что помещики тоже разные бывают.

За разговором мы не заметили, как подошли к церкви, где стояли еще десятка два таких же новобранцев, как и мы. Вид у них был, похожий на наш. По своей воле, наверное, в солдаты не ходят. С моим веселым характером мне хотелось как – то пошутить, подбодрить ребят, но в голову ничего не приходило.

– Ну, вот и все,– сказал офицер, подходя ближе, – не поминайте лихом. Моя миссия закончена, теперь у вас будут другие командиры. Я вам так и не представился. Зовут меня Жуков Николай Николаевич, я живу на улице Безбожной, дом №16. Если будет возможность заходите.

– Спасибо вам, Николай Николаевич, за рассказ душевный, за помощь, за понимание. Я думаю, что если в армии есть такие офицеры как вы, там можно служить,– сказал Богдан, пожав офицеру руку. Жуков по- военному козырнул и ушел. Я посмотрел на друга и сказал:

– Молчишь, молчишь, а как скажешь – опять ты меня удивляешь.

Стоявшие рядом ребята спросили:

– А почему офицер вам честь отдает?

Я подошел поближе к ним, чтобы все слышали и, показывая на Богдана, ответил:

– У него отец – полковник.

Рыжий парень аж присвистнул:

– А че ж, он в солдаты?

– Это у них семейная традиция такая, отец его тоже с солдат начинал.

Богдан думал об Аленке, о родителях, не слушая, что я говорю и не понимая, почему все на него так смотрят.

Перед отправкой нас всех завели в церковь. В церкви батюшка прочитал молитвы, мы помолились за семьи наши, за судьбу свою горемычную, поставили всем святым свечи и вышли. Всех построили в строй и повели на вокзал, там уже стоял поезд, пуская пар. У вагона стояло еще человек тридцать. Все терпеливо ждали команду на погрузку. Рядом стоял солдат лет сорока и говорил:

– Давно в южное направление не посылали столько солдат, видно, что-то затевается там с турками, не иначе скоро война.

Рыжий подошел ко мне тихонько спросил:

– Слышь, спроси у друга, че – война шо ли, а?

– Ну да, а чего мы тогда здесь с Богданом делаем?

– Слышь, ну а когда, а?

Народ сгущался вокруг нас слушали внимательно веря каждому моему слову. Меня несло:

– Вот к зиме и начнется. Мы специально пораньше пошли, чтобы подучиться малость. Стреляю я плохо, а без ружья ты не воин.

Рыжий не унимался:

– А че твой друг такой грустный, ежели он по своей воле в солдаты идет? – Вот тебе что надо от службы: поесть вволю, да поспать. Так?

– Ну так!

– А ему надо в офицеры выбиваться, понял?

– Понял, – ответил рыжий,– тяжело ему будет, но может папаша поможет?

– Нет, он должен сам, сила воли у него большая.

Кто-то издалека крикнул по вагонам. Мы стали грузиться, Богдан последний раз оглядел вокзал в сердце защемило, он сделал над собою усилие чтобы успокоиться. В вагоне лежала солома, было ясно, что лежачих мест всем не хватит.

Рыжий услужливо всех растолкал, и пригласил меня с Богданом в дальний угол, где соломы было больше. Абрамов проверил свое лежачее место, понравилось. Что этот рыжий хочет? – спросил Кузьмин.

– А я знаю? Уважает, наверно.

– Мы легли на солому. Богдан сразу уснул, я подумал про него: намыкался, бедолага, поезд дал длинный гудок и тронулся. В маленькое окошко было видно, как проезжали старинную Мценскую крепость на горе, где видны были еще развалины былой славы по углам еще стояли высокие деревянные башни. Сколько пришлось пережить Мценским жителям, сколько раз пришлось им отбиваться от врагов за этими стенами. Проехали Стрелецкую слободу, начался лес, где-то там наша деревня. Придется ли свидеться с родителями еще, иль убьют в дальней чужой сторонке? Я повернулся к своим новым товарищам. Все они смотрели то на меня, то на моего друга и чего-то ждали. Я про себя подумал: соврать им еще что-нибудь? Ан нет, пусть пока это переварят, а я лучше посплю.