Андрей Мороз – Фольклорный путеводитель по Каргополью (страница 23)
Река, 2000, ТМИ
244. [В лесу за деревней Кромино находятся почитаемые Александровские роднички, рядом с ними и на пути к ним стоит по кресту. На обоих крестах навешаны платки, полотенца, ленточки, бантики, у креста возле родников их значительно больше, рядом с крестом лежат деньги, обувь и т. д. Вопрос: Для чего бантики?] Вот эти бантики – так если ребёночек болеет, так чтоб. Кто что, у кого вот… обувь приносят, что ноги болят – [чтобы] ноги не болели, а это, видимо, дети. [За детей?] За детей. Платки – дак, может, головы болят. [Эти вещи можно брать?] А куда их? Никто не будет брать. Так они уж тут висят. В часовенке-то раньше так все было по стеночкам развешано, ничё не замокало, так оно все новое: приносят ведь новое всё. Видите, какое оно… [Часовня была разрушена по приказу председателя сельсовета.]
Река, 2000, СГМ
245. [КИМ упомянула, что в лесу есть Попов родник. Вопрос: Что это за родник?] А там ключи идут от земли. Специально ходя по завету, йиздят туда. Олёксандр Ошевенский [КИМ путает Попов родник и Александровские роднички – местную святыню]. Служба когда там, в Ошевенске идёт, там церковь роботат, хоть из города поп приезжат по праздникам; тут Богомоленьё[210] уж прошло было, празднуют в Ошевенске: народу раньше много наидёт, крестный ход ходил из церквы в Ошевенско из города. [Из города?] Да, икону носили на носилках, такие носили носилки: впереде и взади цётыре ц’еловека икону большую несут. [Какую?] А что – какие святы нарисованы. А у нас ума-то не было, мы стрец’еть-то далёко бегали. До Суши, цють не до… Спаських полей[211], стрецяем народ-от: «Хрестный ход идёт, хрестный ход идёт!» Мы сбегам тоже, взади потом и идём. А носили эти иконы – они тяжёлы, наверно, дак народ сменялся. Те поднесут – опять други и третьи подойдут, что: «Вы устали, ак мы заменим». Вас. [Под иконой не пролезали?] Нет. А когда там родницьки-те есть у на… они у нас тут недалёко. [За деревней?] Да, за Кромином, там с полвёрсты ли с две будёт до родницьков, так ту… по завету только ходя: у кого чего вот как болит – завет кладут. И носили коё-цёго. Хто деньги спускал в родницёк… тут не один родницёк: дак из одного родницька пили, а в другой родницёк спускалися. Ту была [?] листница, да ступиницьки в воду положены, [потому] что там место-то болотноё, топкоё, дак вылезти-то получше по лесенке-то. [Окунались в родник?] Да-да. Наги скинутся и окунались. У мня мама, я помню… я не купывалась дак, я боюся воды что-то дак, а мама роздевалась да ле… купалась. Улезла только наровне… одна голова, а плец’и и всё в воде было дак. Я говорю: «Мама, ты не боишься-то?» – «А, – говорит, – надо, – говорит, – так». Ну, надо дак… [Во]ду домой нося.
Вот на эти пластмассовы всяки бутылки – от постно масло дак – в таких бутылках, на великах йиздя… йиздят-то, вот, автобусом тут… до тропинки полём – большой дорогой едут, а то на великах. А я говорю: это всё бесполезно. Пешком надо: раз по завету, дак чёго-то у кого болит, так оставлели – хто чулки, хто платок, хто утиральник, хто иконку какую [на кресте или деревьях у родников]. Много раз сожгали [часовню у родников] – партейцы-ти были, а председатель сельсовета спаськой[212], дак приказал… Какой-то у их жил цыган. Цыганом все звали. Нанял его – он сожгал, а было что наношено, надавано у людей-то по завету-ту, а всё сгорело. Потом опять ошевенской старицёк нашёлся да построил новую [часовню] – и ту нарушили. А там нонь к деревинам, к ёлкам кладут. А в один… там не один родницёк, дак опустя денежку-ту в ту на дно воду, в родник-от, там хто двадцать, хто тридцать копеёк (копейками ведь) – а пьянки-ти совершили эти… пьянку-ту эту, давно ведь она ведется, дак… стали ковшиком, ковшик насадили, батог да… достать деньги-ти, да, на вино-то… Поехали раз на тракторе да и загнюли [?]: болото, торф-от, земля-то цёрна такая, дак. Загнюли [?], потом приезжал откуль-то из города большуханской трактор, гусениця-то эка широка да и долгая – тот и вытащил трактора-то, а оне убежали от трактора, а все ровно сходили, денёг-то там все равно нашли. Много ли, мало. Оне… оне еще оба живы, еретики. Иванко да Сашка. Я-то их знаю. [Кто такие еретики?] А… бесята, биси.
Река, 2000, КИМ
246. [Запись сделана во время посещения Александровских родничков. СВП и СГМ показывают их и рассказывают.]
[СВП показывает разные родники (всего их 4): в этом] купались, а там брали воду, а эта купались, а нонь всё выгнило бы. Бросали такое в воду ещё, ты погляди: воры на то [?] искали деньги-те, вёдрами вытаскивали деньги. Иван Куимов[213], да их много, всё думали: там денег много накладено, а все остатки выворали [?]. Родник, и там клюц’и ведь бьют, всё теперь заросло, дак. Вот этот родник – вот и был Александровских-от родников.
[СГМ: ] А там-то всё заросло, оц’истить надо.
[СВП: ] Всё, всё заросло, тоже всё заросло. А вон там <…> всё, всё нарушено. А вот поглядите-ко, не заростат вот, никто не обрубат ницёво, а не заростает [тропа, ведущая лесом от дороги к родникам].
[СГМ: ] Вокруг-то.
[СВП: ] Вокруг-то, да?
[СГМ: ] Там всё сосны.
[СВП: ] Да.
[СГМ: ] А вот та не заростат никак <…>.
[СВП: ] Да, ребятки приехали, тунеядцы-те[214], жгать избушку-то[215] это, была избушка, а икон-то было наношоно у старушок. Ну вот. А тунеядцы тоже таки были высланы, а председатель сельсовета говорит: «Поезжайте, сожгите избушку, я вам дам денёг». А потом эта женщина-то… я приехала на почту (почту носила, почтальоном была), говорю: «Ольга, ты избушку сожгала на родниках?». – «Ой, я, – говорит, – Валя. Мы с дедком». Когда оне осенью на… приехали это на дровнях, на лошади, ну вот и говорит: «Токо как стала зажигать-то, зажгала, – говорит, – избушку-ту. Как, – говорит, – заревит вот. Такой женской голос. Так я, – говорит, – Валя, одва отошла от избушки». Заплакала, что жгут, – ты подумай-ко. Да вот одва ушла. Я говорю: «Вот, Ольга, позавидовала ты деньгам, и, ты гляди, что сделала – а, что?» [Кто заплакал?] А вот кто заплакал, не знай; говорит: «Так заревело, дак я, – говорит, – одва от избушки отошла». Вот. Заплакали, что жгут. Избушка. Кто там заплакал – не знаю этого, теперь ей уж живой нету. Дак вот у этого председателя сельсовета не ц’ерез долго брат попал под это… под трактор. Розъехал. Уц’ился не знаю где он, приехал в отпуск. Ну вот. И сам тоже заболел, сделался рак – не знаю, к ц’ему-то, дак ведь. Так болел, дак ослеп. Так слепком и умёр, не видел ницёго. Дак до цёго дострадал – то дак, молодой умёр-то он. Ему годов, наверно, сорок было, он умёр. Вот так. Господь наказал. А дыму-ту было, дак видно в деревне было, дыму-ту. Так и… старушки говорят: «О-ой, наверно, – говорит, – избушка на Александровских родниках подожгли». И видели, как оне ехали на дровнях, – дак вот из-за денёг, позавидовали деньгам. Вот было как, в Бога не веровали. А сейчас вот видишь. [Поджигатели тоже умерли или нет?] Умерли оба: она потом попала… автобус перевернулся, да она, тогда у ней… ногу ещё досадила тоже, да. Вот так.
[СГМ: ] Обе ноги были сломаны.
[СВП: ] Обе ноги были сломаны.
[СГМ: ] А потом умерла так, что долго ещё дома лежала.
[СВП: ] Да, лежала долго дома мёртвая.
[СГМ: ] Её не обнаружили. Вот так.
[СВП: ] Остатки завернули кое во что, да так и похоронили. Вот так Господь-от. Она мне сама говорила, говорит: «Вот, заплакала, – говорит, – как заревит, так я, – говорит, – одва от избушки ушла». А кто заплакал – не знай. Позавидовали… позавидовала деньгам. Ведь думали: «Может, вина купим ли цёго», – а что Петрову[216] нать было? <…> Чё было надо? И сам тоже умер молодой. Нет, нельзя, не разрушать ницёво, нельзя, а икон-то было наношоно у старушок-то, дак, – ой-ой-ой-ой, батюшки, сколько, всё сгорело, все иконы, всё сгорело. И окошецько было срублено, и было бы закрыто-то, не помню, этим… не шифером, а это… рупером[217], и всё-то, и двери-то были сделаны, и пол, и всё. А они приехали, да сожгли, да и поди. А вот теперь не можем никак сделать. <…> Вот где вылюбовал место, видишь? А вот камень – этот зарос вот. Была нога-то[218]. А он зарос, не знаю… [Какая нога?] А видна была нога, он когда шёл… Олександра Ошевенского. Камень там был.
[СГМ: ] След такой, в форме следа был.
[СВП: ] Формы следа он был. Был камень, там вот заходить только, а теперь он уж весь оброс. Теперь не найти его. Это давно было дело, мне ещё мама показывала, приводила. След, настоящий след… на камню. <…> Так вот, камень тут и был, где он это… шёл-то вот, здесь вылюбовал место-то ведь. Нихто ведь, это так-то, не мог, шо вот в оккурат в этом месте вот нать сделать, вот видишь? Вот камень, как только заходить вот теперь с поля-то [в лес к родникам]. Вот тут был и камень: он шёл, это место. Вот здесь и сделали, вот, на том месте сделали, вишь вот. Нигде – не в поле, нигде – а вон где: в лесу, в болоте. [Вероятно, имеется в виду, что именно тут св. Александр сделал роднички или что именно на родниках сделали часовню.]
Река-Александровские роднички, 2000, СВП; СГМ
247. [В Ошевенске есть какие-то кресты?[219]]
[КНН: ] Дак там ведь раньше тожо хоронили, хоронили, да кто их знат, я ведь не знаю. Там про Ошевенск, дак я уш не знаю там уж этого. Здесь была эта дорога, где… вот человек… нашу-то… вот крест стоял. На этом, на хуторе. Чё, умер тут один мужик: шёл с родников и умёр. А Вася Постнов, помнишь?