Андрей Миля – Рассказы. Темнее ночи (страница 16)
– Ба, что это?.. – просипел Антон.
– Ты что, брюхата? – закричала баба Лиза. – Брюхатая, да?
Язык прилип к небу – от ужаса Яна могла только мычать.
Не дождавшись ответа, старуха оторвала лоскут от своей ночной рубашки, бросила в закрытое окно – ткань коснулась стекла и тут же упала, – и забормотала:
– Дети мои умерщвленные, чужим именем нареченные…
Половицы заходили ходуном, затрещали: снизу билась непостижимая сила, отчаянно пытаясь прорваться в горницу. Из спальни на четвереньках выполз Петр Алексеевич. Он елозил по полу и трясущимися руками пытался придавить выгибающиеся доски; его лицо было мокрым от слез. Снаружи верещали и плакали маленькие мертвяки. Все грохотало, ревело, визжало, но даже в этой какофонии уверенный голос бабы Лизы светом маяка вел за собой:
– Дети мои умерщвленные, только в посмертии крещеные…
Стенания затихали, удалялись, пока совсем не растворились в ночи. В наступившей тишине было явственно слышно лишь прерывистое, тяжелое дыхание старушки и тихие всхлипывания деда – он сидел на полу и размазывал по щекам слезы.
– Какого х… – Антон подавился. Его руки тряслись, плечи вздрагивали. – Ба, что за похренота тут творится?!
– За языком следи! – осадила его баба Лиза. – Детки это мои, в чреве загубленные.
Яна и Антон молча уставились на старуху.
– Что смотрите? Приезжаете – городские, все из себя! – и думаете, что все об этой жизни знаете. Бегаете со своими телефонами, на сральник наш морщитесь! А игош обыкновенных распознать не можете.
– Игош? – тихо повторила Яна.
Безобидное на первый взгляд «иго-го, лошадка!» совсем не вязалось с теми омерзительными созданиями, что ломились в избу. К горлу подкатились истерические смешки. Яна до крови прикусила язык, чтобы не расхохотаться.
– Конечно, игоши это были. В других странах их иначе кличут – поронцы, мюлинги, – да суть одна: убиенные детки, матерями заморенные. Умерли в утробе, без крещения, и оттого воют без конца, не могут обрести покоя, хотят за смерть свою поквитаться.
Похоже, старуха кожей ощутила острые иглы осуждения. Она обернулась к Яне и окрысилась:
– Что ты смотришь на меня, как на злодейку? Думаешь, мне от хорошей жизни приходилось от детей избавляться? Мы в голодное время жили, лишние рты не прокормить было. Приходилось травками всякими нежеланное дитя вытравливать, а если не получалось сразу, то ждали пузо. А там уже с табурета сиганешь плашмя – и готово.
Петр Алексеевич всхлипнул и принялся раскачиваться из стороны в сторону. Только сейчас Яна начала понимать,
– Некрещеных на кладбище нельзя, так что плод и послед хоронили под полом. Детишки, пусть и мертвые, должны оставаться под родной крышей, со своей семьей! Под этими самыми досочками дремлют, касатики. – Баба Лиза легонько притопнула ногой. – По молодости моей каждую ночь пробуждались, рвались ко мне, с годами все реже. Это ты виновата. – В Яну ткнулся обвиняющий палец. – Раньше им креста было достаточно, чтобы угомониться, а теперь силушка их растет, даже заговоры едва помогают. Значит, кормятся кем-то, пьют до дна, тянут соки! Признавайся – брюхатая?
Прежде чем ответить, Яна испуганно зыркнула на Антона.
Она еще не сказала ему – не смогла. Каждый день говорила себе «вот сегодня!», старательно подбирала слова, но стоило только открыть рот, как выжженные каленым железом воспоминания заставляли ее замолчать.
Антон сам обо всем догадался, когда на празднике в коттедже Яна не стала пить. Как же разозлился тогда, как изуродовала его лицо ярость! Кричал, не стесняясь своих друзей, до вздувшихся вен на висках и шее. В тот день он сгреб ее за плечи, тряс все сильнее и сильнее, клеймя капельками слюны и ужасными словами: «Мы только на ноги становимся, какие дети!», «Нафиг мне эти ссаные пеленки!», «Ты меня в бедность не заманишь!», «Избавляйся давай, деньги дам!». Сочувственный шепоток и стыдливые взгляды друзей обжигали не меньше. Яна вывернулась из его рук, взбежала по лестнице вверх – подальше от человека, которого больше не узнавала.
Но Антон догнал. В памяти остался только рывок и ее скрюченные пальцы, отчаянно цепляющиеся за пустоту. Сначала боли не было. Она пришла потом, когда по ногам скользнули первые капли крови.
– Это правда? – спросил Антон. Он встал. Яна отчетливо помнила непроглядную черноту глаз мертвых младенцев, но сейчас глаза жениха пугали ее куда больше. – Ты беременна?
Она вся сжалась, молча кивнула.
– Почему не сказала? Почему…
Хлесткая оплеуха опрокинула Яну наземь. Антон навис сверху, ударил еще раз. Голова мотнулась, череп надвое расколол звон набата, и конец фразы она уже не расслышала.
«Он же обещал…» Мысль казалась чужой, будто по телесуфлеру пустили заранее заготовленный текст. «Больше никогда, не повторится, ни за что». Тогда Антон пластырем клеил на гноящуюся рану цветы и подарки, твердил, как заклинание: «Никогда-никогда-никогда».
– Пожалуйста!.. – взмолилась Яна, но не услышала ни звука.
Тело не слушалось, вязло в болотной трясине: руки еще только тянулись спрятать живот, а Антон уже впечатывал в него свою ногу – один раз, другой, третий. Она ждала боли, но та не спешила появляться. Яна проваливалась в пустоту, колыхалась на волнах блаженного забытья, из которого то и дело выныривало перекошенное лицо озверевшего жениха. Баба Лиза повисла на внуке цепким пауком; на краю мироздания медленно полз Петр Алексеевич.
А потом над Яной сомкнулась тьма.
– Прости меня.
Антон взял Яну за руку и стиснул вялые пальцы. Она отвернулась и уставилась в стену.
– Ты же знаешь, я не плохой человек. Просто пока не готов стать отцом. Что-то в голове переклинивает, и все, накрывает!
Яна почувствовала, как тело отторгло еще один крупный сгусток. Вся простыня была перемазана кровью, мокрая ткань липла к ногам, холодила кожу. Одеяло пока еще скрывало эту жуткую картину, но металлический запах невозможно было спрятать: он въедался в самую душу.
– Эта нечисть… Они со мной что-то сделали, отвечаю! Я же обещал, что после свадьбы попробуем. Я от своих слов не отказываюсь. Но мы же еще не того, вот я и… Прости меня, а? Я больше никогда, ни за что!
У Яны не осталось сил даже на слезы, не то что на ответ. В памяти заевшей пластинкой крутился быстрый-быстрый стук – сердцебиение нерожденного крохи – и слова узиста: «Пока не могу сказать наверняка, но, похоже, мальчик. На втором скрининге скажу точнее. Выдохните, мамочка! Все хорошо с вашим маленьким».
– Так и будешь молчать? Что, даже смотреть на меня не хочешь? Противен я тебе, да? – Антон до боли сжал Янины пальцы, но почти сразу отпустил. – Не думала, что все было бы по-другому, если бы ты сразу сказала правду? Развела тайны… Мне башню снесло, потому что ты соврала! Сказала бы сразу, и я…
– Замолчи, ирод!
Резкий порыв воздуха, хлесткий звук удара – кажется, баба Лиза пустила в ход полотенце. Яна все не сводила глаз с бревенчатой стены: россыпь темных пятен, перечеркнутые солнечными лучами тонкие полоски трещин, целая деревянная вселенная.
– Ба, я…
– И слушать ничего не желаю! Вон пошел! Оставь девочку в покое. Ты уже все сделал.
– Ну и сидите тут!
Отодвинулся стул, с силой захлопнулась дверь, затарабанили шаги по крыльцу. Только когда Антон ушел, Яна позволила себе выдохнуть. Она сама не заметила, как вцепилась пальцами в одеяло с такой силой, что кое-где ногтями прорвала ветхий пододеяльник.
– Поплачь, девочка, поплачь, не держи в себе. – Шершавая ладонь опустилась на лоб. – Легче станет. Женская это доля – детей терять, детей рожать да слезы лить. Думаешь, я по своим загубленным касатикам не рыдала? Думаешь, совсем у меня души нет?
Баба Лиза присела на краешек кровати, и Яна наконец оторвала взгляд от стены. За ночь лицо старушки осунулось, посерело, глаза запали. На скуле наливалась синевой свежая ссадина – досталось мимоходом, пока пыталась оттащить внука от невестки. Она все говорила, говорила, говорила, но Яна ее почти не слушала – ей снова мерещилось едва различимое поскребывание под полом.
– …всем воздастся за дела наши, и Антоше тоже. Я свое получила. Ты моего Бореньку не застала, он на машине разбился вместе с женой, когда Антоша только-только в институт поступил. Первенец мой, единственный сын, кровиночка родненькая. Мать любит ребенка любым, но Господь свидетель – Боря вырос зверем, а Антоша в него уродился. Это кара мне, Божье наказание за то, что сгубила своих детей. Не смогли игоши до меня дотянуться, со свету сжить, так иначе прокляли.
Яна уловила тихое хныканье. Тоненькое, протяжное, жалобное. Она искоса посмотрела на старушку – та будто не слышала знакомый зов, слишком погруженная в свою исповедь.
– Я люблю внука, но не пара ты ему, не будет тебе с ним счастья. С другим семью строй. Молодая еще, здоровая, хоть и тощая, авось еще не одного касатика зачнешь.
– Уйдите, – прохрипела Яна.
Ей чудилось, что глаза старухи стали отливать зеленцой. Она помотала головой, прогоняя морок. Хватит с нее, надоело, достаточно! Больше ни слова. Довольно пустых обещаний и бессмысленных утешений. Ничего не исправить, ничего не изменить: женщина в белом, вестница смерти, оказалась права.