Андрей Миля – Рассказы. Темнее ночи (страница 17)
– Давай поменяю пеленку. Негоже в крови лежать.
– Убирайтесь!
Заунывный плач звал Яну, сулил избавление. Баба Лиза же и ухом не вела – солнечный свет будто лишил ее слуха. Она поджала губы, насупилась и все же молча вышла из избы, на прощание потрепав невестку по спутанным волосам. Хлопнула входная дверь, и Яна осталась один на один с хныканьем игош.
«Никогда, ни за что!»
Усеянная пеплом выжженная земля уродилась крохотным огоньком – разгорающийся гнев придал Яне сил. Она со стоном села, одурманенная болью, отбросила одеяло в сторону, с трудом выбралась из алой топи. Нижний край футболки был перемазан кровью, кровь текла по ногам, кровь капала на пол при каждом нетвердом шаге. Кровь, кровь, всюду кровь.
«Всем воздастся за дела наши».
Яна рухнула на пол рядом с печью, там, где ночью доски выгибались дугой. Ей и сейчас казалось, что игоши бьются внизу, изо всех сил стараются одолеть старое полусгнившее дерево. Или не казалось? Она положила ладонь на половицу и ощутила, как та мелко задрожала в ответ.
«Никогда-никогда-никогда».
Голова кружилась так сильно, что все плыло перед глазами, печь шаталась из стороны в сторону, ехидно подмигивала закрытой заслонкой. Яна исступленно скребла пальцами доски, в кровь разрывала кожу, до мяса сдирала ногти – все без толку. Тогда она подползла к столу и вслепую нащупала кухонный нож. Тонкое лезвие легко скользнуло в зазор между половицами, Яна из последних сил навалилась на рукоять. В маленькую щелочку высунулись и тут же спрятались почерневшие пальчики.
– Не плачьте, касатики, – мурлыкала Яна. – Я иду, я скоро.
Но упрямые доски едва поддавались, и злые, отчаянные слезы ели глаза. Яна запрокинула голову, оттирая ненавистную влагу…
…И столкнулась взглядом с Петром Алексеевичем.
Горе заставило ее забыть о старике, и теперь он стоял на пороге спальни, опираясь на косяк, молча глазел на обезумевшую невестку. Яна открыла рот, но ей нечего было сказать, она снова уткнулась в пол, с прежним рвением набросилась на половицы. Услышала только, как дед прошаркал мимо, в сени.
«Сейчас приведет их, – в отчаянии подумала Яна. – Не успею, не смогу!»
Но Петр Алексеевич вернулся с ломом.
Полуденное солнце припало жарким поцелуем к обнаженной коже. Яна медленно сошла с крыльца и ступила босыми ступнями на вытоптанную дорожку.
Антон пытался чинить повисшую на одной петле калитку – слабая попытка искупить грехи. Баба Лиза стояла рядом и что-то негромко бубнила ему на ухо. Что они услышали первым? Янины шаги или довольное урчание игош? Обернулись одновременно – оцепеневшие, примерзшие к земле – и Яна захлебнулась заливистым хохотом. Пьянящий восторг кружил голову, до чего же радостно было видеть ужас на их лицах!
Последние обрывки футболки упали к ее ногам. Яна шла, нагая, украшенная затейливой росписью из синяков и крови, и ее лишенные молока груди сосали игоши. Она почти не чувствовала боли, только ликование. Яна поняла, осознала наконец, что маленькие мертвяки не хотели убивать. Нет-нет, они искали материнской любви и нежности; искали и наконец обрели ее. И теперь урчали, как довольные котята, ласкали новообретенную мать холодными пальчиками, ластились к изувеченному телу, прижимались покрепче. И Яна с готовностью гладила сгнившую плоть в ответ, путаясь в лохмотьях отстающей кожи.
– Дети мои умерщвленные… – крестясь, забормотала баба Лиза, – чужим именем…
– О нет, они больше не ваши! – Яна взмахом ладони заставила старуху замолчать. Словно в подтверждение ее слов игоши отнялись от кровоточащей груди и оскалили перемазанные алым клыки. – Так что заговоры не помогут.
Старуха попятилась, развернулась, неуклюже побежала, нелепо семеня ножками. Яна поморщилась – старая карга снова отрекалась от своих кровиночек. Пусть так. Ее она могла простить.
Антона – никогда.
Никогда-никогда-никогда.
Яна в последний раз взглянула в остекленевшие от ужаса глаза человека, которого когда-то любила. Человека, который обещал подарить ей семью.
– Твоя бабушка сказала, что женщина в белом – это вестница смерти, – ласково проворковала Яна. – Вот только не моей.
Легкий взмах кончиков пальцев – и игоши с хищным криком бросились вперед.
Карельская невеста
Олег Савощик
Коряга подняла треугольную голову и зашипела. Паша остановился слишком резко, пошатнулся, зарываясь носами ботинок в песок, и с трудом удержал равновесие, чтобы не упасть прямо на змею. Хотел было крикнуть матом, но из легких куда-то исчез весь воздух.
– Замрите, – донесся тихий голос откуда-то сбоку. – Гадюку легко напугать резким движением.
«А меня легко напугать гадюкой!»
Он слегка повернул голову, очень медленно, чтобы увидеть неожиданную советчицу… И пропал.
У Паши всегда хорошо получалось складывать слова на бумаге, но поэтом он не был, о чем впервые пожалел. Наверное, только поэт мог воспеть эту шею, белеющую над распахнутым воротом пальто, оценить метким эпитетом румянец на щеках и лишь одной метафорой угадать, что скрывалось за глубиной темных глаз. Паша не мог. Равно как не мог отвести взгляд, напрочь забыв про змею.
Спустя долгую минуту, опомнившись, он посмотрел вслед уползающей гадюке. Гибкое тело оставляло едва заметный след на песке.
– Испугались? – Девушка подошла ближе, обеспокоенно заглянула ему в лицо.
– Нет, – соврал он. – Не ожидал. Не рановато для змей? Холодрыга же.
Она пожала плечами.
– Природа всегда найдет, чем нас удивить. Змеи любят дюны. Греются на солнышке…
– Дюны? – Паша оглянулся на песчаные холмы. – Прямо как в пустыне.
– Мы их тоже так называем, – улыбнулась она. – Штормовые волны приносят на берег песок. А после уже ветер толкает его вглубь суши… Вам уже скучно?
Она запнулась, неверно истолковав его пристальный взгляд.
– Ничуть. – И это было абсолютной правдой. – Я умею слушать.
«…и готов слушать хоть о песке, хоть о змеях. Пока
Она кивнула.
– Мне передали, что вы меня искали. Вы журналист из Петрозаводска.
– Вообще-то из Москвы. Но сейчас пишу для одного карельского издания.
– Ого, как вас занесло! Наверное, это длинная история.
– Хотите послушать?
– Сможете рассказать нескучно? – Усмешка плескалась в ее глазах, как вино в бокале.
– Тогда в другой раз, – легко согласился он.
Да и не особо-то хотелось рассказывать. О том, как четыре месяца не мог найти работу, перебиваясь случайными заказами на фрилансе, о том, как похороны отца забрали последние деньги и силы. И вот: случайное предложение за тысячу километров от дома, не самый плохой даже по столичным меркам оклад, а главное… Главное, широкий выбор тем. Никакой политики с привкусом дерьма и скучных финансов, никакой беготни по серым администрациям и «торжественным мероприятиям», никаких чванливых рож и фальшивых улыбок на камеру.
Да, в Карелии Паша мог бы вздохнуть свободно в прямом и переносном смысле. Осталось лишь подготовить репортаж для тестового задания.
– Так, значит, вы та самая ведьма…
– Вы будто удивлены?
«И правда, а кого ты ожидал здесь увидеть, Бутков? Сгорбленную старуху в традиционных нарядах?»
– Немного, – сознался он. Девушка была младше его лет на десять.
– А может, я пью кровь младенцев, чтобы продлить молодость? – сказала она с усмешкой, угадав ход его мыслей. – И кстати, мне не нравится, когда меня так называют.
– И как мне вас называть?
– Можно просто Марина.
Она протянула руку, и он пожал прохладную ладонь.
– Павел. Паша.
Они дошли до воды. Холодный воздух хлестнул по лицу, забрался за воротник. Весенний шторм гнал по воде льдины, сталкивал, и те ломались с оглушительным треском.
– Сюёятар кричит, – сказала Марина, застегивая пальто под горлом.
– Кто?