Андрей Милковский – Новый рассвет. Перелом (страница 13)

Статус: рабочий документ, не утверждён.

– Я предлагаю, – сказала Ханна, – чтобы сегодня мы обсудили только базовые принципы. Детали, которые потребуют юридической отладки, мы доработаем с Бакари. Но нам нужно согласие команды по основным пунктам.

Дмитрий кивнул:

– Озвучь.

Она прочитала первый блок вслух, не торопясь, давая словам осесть:

1. Примат живого и человеческого достоинства

1.1. Любой эксперимент с использованием Palingenesis и/или аппаратуры Aegis, который потенциально затрагивает живые системы (человеческие или иные), должен рассматриваться как вмешательство в целостность этих систем.

1.2. Защита жизни, здоровья и психического состояния участников (включая непрямо затронутых) имеет приоритет над научным и технологическим прогрессом.

1.3. Недопустимы эксперименты in-vivo без достаточных оснований полагать, что риск для участников не превышает строго определённого порога, установленного этическим комитетом и подтверждённого независимой экспертизой.

Она оторвалась от текста и посмотрела на присутствующих:

– Это не новая философия. Это адаптация уже существующих биоэтических принципов к нашему контексту. Но если мы это не пропишем, мы будем каждый раз импровизировать под давлением обстоятельств.

– Звучит… знакомо, – сказал Джас. – Как инструкции в любой приличной клинике.

– Но мы не клиника, – возразила Ханна. – Мы строим устройство, которое потенциально может вмешиваться в ткань материи и – в перспективе – в психику. Ошибка здесь не сравнима с неудачной терапией на уже больном человеке. Мы работаем с теми, кого сами зовём в эксперимент.

– А пока что мы работаем с пластиком, – напомнил он.

– Кодекс пишется не под вчерашний день, – спокойно ответила она. – А под тот, куда вы стремитесь.

Дмитрий вмешался, сохраняя нейтральность:

– Продолжай, Ханна. Пусть сначала будет общий каркас, потом обсудим пункты.

Следующий блок касался добровольности и информированного согласия. Ханна читала, иногда комментируя:

2. Добровольность участия и информированное согласие

2.1. Участие человека в экспериментах с использованием Palingenesis/Aegis допускается только при наличии добровольного, информированного согласия, полученного без давления, манипуляций и скрытых угроз.

2.2. Участникам должны быть представлены:

– цели эксперимента;

– возможные риски (включая неизвестные факторы и признанную неопределённость);

– альтернативы (включая отказ от участия без негативных последствий).

2.3. Отдельно оговаривается право участника прекратить участие в эксперименте в любой момент без объяснения причин, за исключением случаев, когда немедленное прекращение несёт больший риск, чем безопасное завершение процедуры.

– И это тоже «из учебника»? – спросил Самир, не с сарказмом, а с любопытством.

– Да, – кивнула Ханна. – Но у нас есть два нюанса. Во-первых, в протоколах нужно честно указывать не только общие слова про «риски», но и конкретные неизвестности. Мы работаем с режимами, которые не до конца понимаем. Во-вторых, мы обязаны зафиксировать запрет на «долги благодарности» как форму давления.

Алексей поднял глаза:

– Это как?

– Когда человек чувствует, что обязан «отдать» институту участие в эксперименте, потому что ему дали шанс, работу или стипендию, – сказала Ханна. – В твоём случае, например: если бы кто-то из руководства сказал тебе: «Мы дали тебе возможность быть здесь, теперь ты обязан пойти добровольцем в первый in-vivo».

В комнате на мгновение стало тише. Дмитрий посмотрел на Алексея чуть внимательнее, чем обычно. Джас отвёл взгляд.

– Никто так не говорил, – тихо сказал Алексей.

– И не должен, – жёстко ответила Ханна. – Я хочу видеть это прописанным. Чтобы не было соблазна.

Дмитрий кивнул:

– Запиши, что ты хочешь добавить.

Она перевернула страницу и быстро карандашом добавила:

2.4. Особое внимание уделяется исключению ситуаций, когда участие в эксперименте может восприниматься как «обязанность» из-за экономической, социальной или институциональной зависимости участника от организаторов.

– Это потом нужно будет облечь в юридически устойчивую формулировку, – заметил Дмитрий. – Но смысл правильный.

– Бакари поможет, – сказала Ханна. – Она уже просила от меня список «серых зон», чтобы перевести их на язык права.

Имя Бакари прозвучало как тихий аргумент: у кодекса есть не только моральный, но и юридический позвоночник.

Третий блок был менее классическим и больше касался их специфики:

3. Принцип поэтапности и запрет на «ускоренные переходы»

3.1. Переход от in-silico моделей к in-vitro экспериментам, а затем к in-vivo испытаниям допускается только после документально подтверждённой стабилизации предыдущего этапа.

3.2. Запрещаются «ускоренные переходы», при которых отдельные участники или группы минуют стадии протокола ради экономии времени, ресурсов или демонстрации результатов.

3.3. Любое предложение о досрочном переходе на более высокий уровень вмешательства подлежит рассмотрению независимым этическим комитетом и должно сопровождаться:

– обоснованием, почему предыдущий этап считается достаточным;

– независимой экспертизой рисков.

– Это пункт, который ты на самом деле хочешь обсудить сегодня, да? – спросил Джас, когда она дочитала.

– Да, – честно ответила Ханна. – Потому что уже вчера, после демонстрации, я слышала фразу: «Мы всё равно когда-то перейдём к живому, так давайте не тянуть слишком долго».

– Я так сказал, – признал Джас. – И не собираюсь отказываться от смысла. Мы не строим просто красивый прибор для полиэтилена. Рано или поздно нам нужно будет понять, как это влияет на реальные организмы. Иначе мы останемся в вечной песочнице.

– Я не против «рано или поздно», – возразила она. – Я против «не тянуть слишком долго» без критериев. В этом пункте оно и фиксируется: сначала критерии, потом сроки.

Она спокойно, без укора, посмотрела на него:

– Ты привык мыслить версиями: Aegis-β, β-2. Давай так же мыслить и здесь: in-silico v1.0, in-vitro v1.0, и только при выполнении определённых условий – переход к v2.0, где появляется живое.

Джас задумался. Ему нравилась логика версий, но не нравилась мысль о внешнем контроле над тем, когда он может «обновиться».

– И кто решит, что v1.0 достаточно стабильна? – спросил он. – Ты? Жан? Совет?

– Не я одна, – ответила Ханна. – Этический комитет, в который войдут не только биологи, но и юристы, психологи, представители общества. И да, часть решения будет за ВНС. Потому что это не только ваш прибор и не только наша лаборатория.

– То есть очереди, бумаги и собрания, – пробурчал он.

– То есть защита людей, которых ты в этот прибор посадишь, – уточнила она.

Дмитрий вмешался до того, как разговор ушёл в личное:

– Джас, ты же сам говорил, что не хочешь повторения историй оборонки – когда инженеры делают, а потом говорят: «Мы не знали, как это будет использоваться».

– Да, – признал он. – Но иногда создаётся впечатление, что нас хотят поставить в положение людей, которые не могут сделать ни шагу без чьей-то подписи.

– Это ощущение нормально, – мягко сказал Дмитрий. – Мы все привыкли к большей свободе в лаборатории. Но размер ставки изменился. И если говорить честно: я не хочу, чтобы решение о первом in-vivo принималось на ночной смене из трёх человек, пусть даже очень умных.

Он перевёл взгляд на Ханну:

– Мне нравится пункт о поэтапности. Но нужно будет понять, как сделать процедуру рассмотрения реальной, а не формальной. Чтобы это не превратилось в бесконечное «переслали на согласование».

– Поэтому я и зову Бакари, – сказала Ханна. – Она умеет отличать реальный контроль от бумажного.