Андрей Милковский – Новый рассвет. Дом в небесах (страница 4)

Хуан ускорил проигрывание. Над сферой замелькали белые точки частиц, вспышки, тонкие шлейфы. При наложении PR‑слоя было видно, как подушки просыпаются на доли секунд: сглаживают удар, глушат вибрацию, снова засыпают.

— Вот здесь, — он обозначил один момент, — в прошлый раз у нас были три тревоги на внешней ферме, два ударных события по важным местам и одна бессонная ночь у энергетиков. Сейчас — ноль срабатываний сверх порога. Контуры съели всё, что можно.

— Хорошо, — сказал Лорен. — Особенно в части «бессонной ночи».

— А вот тут, — вмешался Дан, — смотри выше.

Хуан уменьшил масштаб.

Станция снова стала крошечной точкой в объёме орбитального тумана. Вокруг неё был виден тонкий ореол — зона, где статистика по микромусору стала мягче. Но чуть дальше по высотам кривая плотности за год всё равно ползла вверх.

— Глобально, — сказал Дан, — картина не меняется. Мы сделали комфортнее себе и тем, кто рядом с нами. Остальной орбите — ни жарко ни холодно.

— Собственно, этого мы и хотели, — заметил Дмитрий. — Для уборки готовится отдельное направление.

Когда графики вернулись к покою, Нура повернулась к стажёру, который снова оказался неподалёку, всё ещё с теми же широко раскрытыми глазами.

— Расскажешь, что мы сейчас посмотрели? — спросила она.

Он встал.

— Раньше орбита была… — он чуть пожал плечами, — грязной, но терпимой. Старые ступени, отработанные спутники, случайный мусор от кривых сбоев. Каждый думал о своём куске неба, но делали вид, что всё под контролем.

Он указал на один из густых поясов красно‑жёлтого шума в слое.

— Потом, перед той войной, которую сейчас называют «последней большой», государства начали делать себе ЭМИ‑игрушки, устройства, способные одним импульсом оглушить чужое железо.

— Когда всё по‑настоящему загорелось, — продолжил стажёр, — никто не захотел быть последним, кто нажмёт кнопку. Нажали почти одновременно. ЭМИ‑волны прошли по орбитам, вырубив тысячи аппаратов. Большинство не разлетелось красиво и не вошло в атмосферу. Оно просто… умерло. Потеряло управление, связь, стабилизацию. Сотни тонн мёртвого железа остались летать, только уже слепо.

Он кивнул на туманные «облака» вокруг Земли.

— Эти объекты начали сталкиваться. Где‑то за год — десяток мелких ударов. Каждый старый объект рассыпается на сотню обломков. Каждый такой удар рождал новые облака. ЭМИ‑шторм прошёл за дни, а последствия — на десятилетия. То, что мы видим сейчас, — это шрам от попытки выключить небо у соседа.

Он коротко выдохнул.

— Так что, когда мы смотрим на этот грязный ореол, — нужно понимать, что это не само так сложилось, — сказал он. — Это след нашей же глупости, с которым теперь придётся жить и аккуратно его исправлять.

В зале стало заметно тише. Даже системный гул как будто ушёл в фон.

— Спасибо, — сказала Нура. — Именно так это и нужно рассказывать тем, кто родился уже после. Если мы забудем о старых последствиях, вскоре начнем их повторять.

— И поэтому в новых кодексах ВНС одна из первых строк, — подключился к разговору Ли, который слышал их по общему каналу, — запрет попыток использовать поля и энергетические системы как оружие. Мы вписали это не ради красивых формулировок, а потому что уже видели, чем это кончается.

Он на секунду смягчил голос:

— Всё, что мы делаем с полями сейчас, — только как инструменты жизни, — сказал он. — Защита, связь, свет. Не война. Это не про идеализм, это про выживание: второй такой ЭМИ‑шторм нам просто нечем будет исправлять.

Он кивнул в сторону голограммы:

— А свалку, — добавил он, — мы тоже не собираемся оставлять «как есть» на сто лет вперёд. Как уже сказал Дмитрий, в инженерных узлах идут расчёты и испытания по средствам очистки — дроны чистильщики.

Глава 3. Объятия науки

Лаборатория Aegis/XR в Лине выглядела утром чуть менее сурово, чем обычно. Виной тому был пингвин.

Мягкая игрушка со старой орбитальной станции — чёрно‑белый, с чуть перекошенным клювом и, по мнению половины экипажа, «слишком умными глазами» — сейчас сидела на краю голографической панели, свесив лапы вниз. К спине ему прилепили крошечные датчики, внутрь, в синтепон, аккуратно вшили капсулу с акселерометром и сенсорами вибрации.

— Ты понимаешь, — сказал Джас, сдвигая на затылок защитные очки и глядя на пингвина тем самым взглядом «сейчас я из тебя сделаю инженерный объект», — это наш первый настоящий доброволец в этом… эксперименте.

— Он даже не может подписать форму согласия, — буркнул Самир, не отрываясь от панели.

Он листал логи с Nexus: те самые, где за последние три месяца PR‑подушки висели вокруг станции по периметру. Голограмма над столом показывала уменьшенную модель: серый каркас, энергомодули, ядра полей. Вокруг — мягкое кольцо PR‑патчей, которые команда с таким трудом расставляла по уязвимым местам. Поверх этого слоя — полупрозрачный ореол EnvScan: туман из точек и струек микрособытий.

— Смотри, — Джас ткнул пальцем в участок ореола, — вот здесь подушка честно отработала. Микроструя по ферме, и в логах — вместо трёх жёстких тычков один размазанный пшик.

— М‑да, — Самир увеличил масштаб. — Красивый пшик. И вот тут, — он повёл пальцем чуть ниже, — хвост струи сполз на соседнюю зону.

Он замолчал, переключая представление.

— Меня сейчас не струя интересует, — добавил он. — Смотри на сами патчи.

На голограмме поверх картинки EnvScan всплыл другой слой: схематичная ферма и вокруг неё десяток PR‑патчей, каждый обведён своим контуром и цветом. Первый график показывал их по отдельности — набор разрозненных островков.

Самир переключил слой в режим анализа.

Картинка изменилась. Вместо кучки пятен вокруг фермы вылезла одна более ровная линия — не идеальный шар, но явный сплошной слой.

— Видишь? — сказал он. — Пока патчи были поодиночке, ударам отвечал каждый сам за себя. Тыкнуло — локальный пик, соседи почти не дёрнулись. А после того, как мы повесили ожерелье и дали системе пожить пару недель…

Он вывел на один экран две кривые: старая — лес из отдельных откликов; новая — одна сглаженная, где пики сливаются в общий профиль.

— Будто они начали петь в унисон? — прищурился Джас.

— Будто это вообще больше не «они», — поправил Самир. — Смотри: MNE лезет внутрь и считает совместную моду. Пока патчи были хаосом, третья линия была шумом. После ожерелья появилась устойчивая мода — поле, которое включает сразу все патчи.

Он открыл отчёт: три строки для каждого события.

— Вот: отдельные патчи, суммарный отклик по ферме и эта — «совместная». Видно, как с каждым днём патчи чуть‑чуть подстраиваются друг под друга по фазе, и в итоге становится всё равно, какой из них бьют. Железо видит уже не десять подушек, а одну шкуру.

— До этого момента, — добавил Джас, — мы вообще думали, что у нас просто куча независимых PR‑подушек. А сейчас логи честно показывают: они уже давно ведут себя как один новый режим поля, а мы просто не удосужились это заметить.

— Тогда фиксируем: это не «ещё один режим PR», а новый объект, который нужно понять, определить как он рождается и заранее придумать, как его выключать, если он вдруг решит подпеть сильнее, чем нам надо.

— Итак, вы нашли ещё один способ осложнить себе жизнь? — Дмитрий стоял почти неслышно у входа, с кружкой в руке.

— Только слегка, — ответил Самир. — Ожерелье, которое ты так любишь, неожиданно оказалось не набором заплаток, а зачатком нового режима поля, согласно логам. Он кинул короткий взгляд на Диму: тот смотрел уже не на пингвина, а на кривые MNE. До этого это были PR‑подушки. Теперь — новый режим поля. Не MR, но вполне самостоятельная штука.

Ханна подняла голову:

— Мне важно другое, — сказала она. — Вы хотите дальше с этим жить в режиме «как то само так получилось» или как с инструментом, за который потом будете отвечать?

— Хочу жить, как положено, — ответил Дмитрий. — Окей. На Nexus продолжаем просто наблюдать и ничего не трогаем. Никаких ручных игр с параметрами, пока сами не разберёмся. А весь разбор и эксперименты — сюда, на стенд. Я уже один раз видел, как побочный эффект становился главным событием. В этот раз лучше подготовиться к нему заранее.

— Тогда, — Самир посмотрел на Джаса, — пойдём смотреть, сколько терпения у нашего нового режима.

— И сколько нервов у пингвина, — вставил Алексей, появляясь из коридора со своей видавшей виды термокружкой. — Главное — не поджечь животинку.

На пару секунд разговор сам собой притих. Самир отвёл взгляд от графиков, Джас коротко усмехнулся, Дан приподнял бровь.

— Слышал, ты сам решил вернуться к пульту, — сказал Самир, уже без шутки в голосе.

Алексей фыркнул, прислоняясь к стойке так, будто никогда от неё и не отходил:

— Ну, кто‑то же должен следить, чтобы вы без меня ничего лишнего не накрутили. А заодно — чтобы пингвину было кому жаловаться.

Ханна оторвалась от блокнота, посмотрела на него внимательно:

— Рада, что ты с нами — сказала она тихо, без нажима. — Но если хоть на миг почувствуешь, что это «слишком», говоришь первым. Не ждёшь, пока система скажет за тебя.

— Да, мам.— Кивнул Алексей с улыбкой.

Ханна только покачала головой и вернулась к записям, уголки губ еле заметно дрогнули.

Дмитрий, стоявший у голопроектора, перевёл на него взгляд и молча кивнул — коротко, одобрительно, без лишних слов.

Металлическая рама с треугольными ячейками, знакомым ритмом пластин. Макет фрагмента фермы. Его жёстко закрепили на массивной плите. К нему тянулись тонкие кабели Q‑датчиков, несколько маленьких кубиков EnvScan висели на штангах, прислушиваясь к каждому толчку.