Андрей Милковский – Новый рассвет. Дом в небесах (страница 5)

Над макетом на отдельном каркасе висели два компактных модуля Aegis, чуть разнесённые вдоль рамы. По габаритам они были меньше, чем станционные блоки на Nexus, но почерк тот же: те же кольца катушек, те же разъёмы, та же матовая обшивка. На каждом корпусе тускло светился свой индикатор MNE.

— Не весь Nexus, но два модуля уже достаточно, чтобы начали общаться друг с другом, а не жить каждый сам по себе, — прокомментировал Джас.

Пингвина посадили у одного из узлов, где по логам Nexus жестко и часто били чужие объекты. Под него подклеили тонкий пласт с датчиками наклона и ускорения.

— X — это ферма плюс пингвин, — вслух напомнил Самир. — Y — пространство вокруг. Чтобы никто не начал путаться в терминах.

Он развернул на голопроекторе схему.

— Сначала, — сказал Джас, — просто смотрим, что вообще происходит в Y по данным датчиков.

Алексей стоял у пульта, пальцы чуть напряжённее обычного. По лёгкому сжатию челюсти все понимали: внутри он повторяет свой список правил.

— MNE — ON, MR — ноль, — чётко озвучил он.

— XR‑контур — в пассивном профиле, — ответил Джас. — Никакого TL, никаких хитрых режимов. Включаем чувствительность Y и смотрим, как он живёт, пока бьют по X.

— Включай, — кивнул Самир.

Алексей запустил алгоритм. В глубине одного из Aegis что‑то мягко загудело. На голопроекторе вокруг X вспыхнул еле заметный, полупрозрачный объём Y — как если бы кто‑то чуть подсветил воздух. Область сканирования.

— Шоу века, — заметил Алексей. — Если бы не графики, я бы решил, что мы просто включили кондиционер.

— На первом шаге шоу не нужно, — отозвался Самир. — Нам нужно, чтобы Y вообще отозвался на удары, а не жил как пустота.

Техник внизу перевёл форсунку под фермой в актив.

— Струя один, — объявил он.

Тонкий серый конус газа с пылью ударил в нижнюю грань фермы. Металл отозвался еле слышной дрожью. Пингвин кивнул клювом. График акселерометра нарисовал аккуратный пик. В Y в «Слое» это выглядело как лёгкая рябь — дрожащий шлейф вверх от фермы, который тут же затих.

— Для пингвина пока всё как всегда, — констатировал Джас. — Тебя трясёт, железо дрожит, воздух чуть помутнел — и всё.

— Делаем серию, — предложил Дан. — Пусть покажет характер.

— Три импульса, — подтвердил техник.

Три раза струя ударила снизу. Каждый раз ферма дрожала, пингвин чуть дёргался. В Y рябь каждый раз выглядела по‑разному: выше, ниже, чуть в сторону. Общего контура пока не было.

— Видишь? — Самир показал на слой Y. — Пока это просто отпечаток удара. Есть отклик — нет рисунка. В Y показатели по нулям.

— То есть пока Y — только камера наблюдения, — подвёл итог Джас. — Никаких своих фокусов.

— Ладно— сказал Самир. — Теперь перестанем делать вид, что Y в жизни станции только смотрит.

Самир переключил слой: вокруг X появился набор контуров. По сути, они воспроизвели мини‑ожерелье PR вокруг фермы: два Aegis держали свои локальные профили, как на станции.

— Мы всё равно уже гоняем эти PR‑профили на Nexus, — пояснил Самир. — Сейчас включим те же режимы здесь и посмотрим, что поле в Y с ними делает. Без рисования руками.

Алексей перевёл оба Aegis в тот же PR‑профиль, что стоял на реальном ожерелье вокруг Nexus. Y по‑прежнему был просто объёмом для сканера, но теперь в нём явно висели два узла влияния.

— MNE — зелёный, — проверил Самир. — Никаких попыток уйти в MR. Можно бить.

Форсунка снова выдала серию ударов: короткие, средние, один длиннее. Теперь Y вёл себя иначе.

Рябь вокруг X больше не была простой полосой. На голопроекторе стало видно, что в объёме появляются устойчивые зоны: где‑то отклик каждый раз загибался в одном и том же месте, где‑то, наоборот, дышал свободно. После нескольких повторов поверх хаоса проступила рыхлая, но уже непрерывная оболочка вокруг фермы.

— Судя показаниям данных единый режим воспроизводится — сказал Самир. —Будто поле само выбрало что‑то вроде скорлупы вокруг X.

Он наложил на Y карту повторяемости: где рябь совпадала от удара к удару, где различалась. Зелёные зоны слились в непрерывную шапку вокруг фермы, тоньше в углах, толще над стыками.

— Похож на неаккуратный шар, — заметил Джас. — С вмятинами.

— Потому что форма растёт не из нашего «хочу», а из статистики, — сказал Самир. — Мы запустили PR‑ожерелье, Y смотрит, как оно отзывается, и рисует естественный контур. Для станции этот шар уже давно там был. Теперь мы просто его видим на проекции.

— То есть это первый портрет поля вокруг фермы, — подвёл Дан. — Не из уравнений, а из логов.

— Угу, — кивнул Самир. — И вот теперь уже можно спорить, нравится ли нам такой шар, или мы хотим превратить его в шкуру.

— Сферический конь в вакууме всё ещё любимец теоретиков, — выдал Дан, стирая круг на доске. — Но наша железка — не конь и не сфера.

Он нарисовал неровный силуэт вокруг X: вытянутый по длине фермы, утолщённый вокруг узлов и стыков.

— Вот здесь по логам прилетает чаще всего, — он подсветил участок на 3D‑модели. — Здесь — сочленения, здесь — зона, через которую ферма дышит манёврами и теплом. Поле уже сложилось в некий шар. Красиво. Но если оставить его как есть — где‑то он душит нормальное поведение, где‑то оставляет тонкие места.

Он обвёл вокруг фермы новую оболочку Y — из сегментов разной толщины.

— Нам нужна не просто сфера, а шкура, — сказал он. — Толще там, где тонко, тоньше там, где у железа уже есть запас.

— Как нормальный скафандр, — подхватил Алексей. — А не армейский бушлат на все случаи.

Они снова уткнулись в голопроектор.

Самир подставлял под алгоритм карту нагрузок, Дан — геометрию, Джас — допустимые пределы для Aegis.

Первая шкура оказалась хуже естественного шара: в одном месте — дырка, где EnvScan показывал почти голый металл, в другом — почти монолитная заплатка, глушащая всё.

— Тут влетит болт — Самир подсветил провал, — и Нура увидит вакуум.

— Здесь наоборот, — поморщился Джас. — Для фермы это гипс, а не кожа.

Через пару итераций оболочка стала похожа на то, что они хотели: без дыр и бетонных пятен. В «Слое» это выглядело как неровный ореол: чуть толще над стыками, прозрачнее там, где конструкция сама по себе надёжнее.

— Вот теперь глаз не режет, — сказал Джас. — Не бездумный шар и не панцирь.

— что‑то живое, — попытался навести жути Самир.

Они ещё немного погоняли шкуру по параметрам: по одному меняли жёсткость в проблемных участках, сдвигали фазу ответов двух Aegis, убирали мелкие зазубрины в профиле.

— Чуть‑чуть мягче по краям, — пробормотал Самир. — И меньше зубцов в спектре, чтобы нигде ничего не подпевало.

Он подправил пару данных в интерфейсе, проверил показания MNE — ровная линия.

На боковом экране, в окне из Канто, висело спокойное лицо Накамуры. Он молча смотрел на те же графики, что и Самир, и время от времени коротко вмешивался:

— Этот диапазон по амплитуде можно шире… тут сдвиньте пик… вот здесь лучше не лезть — получите ту же песню, что была на ENERGY‑X.

Он не читал лекцию, а подбрасывал по одной сухой поправке, и профиль на экране постепенно переставал дёргаться, становясь ровнее и предсказуемее.

К вечеру линии наконец выровнялись, MNE упёрся в ровный ноль, Y в тестовых ударах вёл себя предсказуемо.

— Ладно, эта штука уже больше похожа на живую, чем на гипс, — подвёл промежуточный итог Самир. — Никаких хвостов, никаких неожиданных песен.

— Пробуем, — скомандовал Дан. — Пять лёгких.

Форсунка выдала пять направленных потоков. Каждый раз ферма дрожала мягче, пингвин кивал ленивее. На графиках — пики в два–три раза ниже, никакого хвоста. Ответ Y стал ровным: удар шёл в оболочку, а до фермы доходил уже сглаженный.

— Вот, — удовлетворённо кивнул Самир. — Никаких лишних резонансов, MNE даже не зевает. Поле успокаивает нас, а не себя.

— Это хороший день, — подтвердила Ханна. — Если пингвин вечером не напишет жалобу.

Накамура в окне слегка кивнул:

— В таком виде мне стало любопытно смотреть на это как на режим, а не как на артефакт, — сказал он. — Можете попробовать что‑то посильнее.

— Давайте сильный напор, — не выдержал Джас.

Техник поставил форсунку в усиленный режим.