Андрей Мигулин – Те, кого мы любим, не умирают. Том II (страница 4)
Владислав взял пистолет в руки. Его рукоять легко и удобно легла в его ладонь. Он вытянул руку вперёд, ощущая пистолет как продолжение своей руки. Это было «его оружие». Учась в училище, он неоднократно приходил к оружейному магазину, глядя вожделенно через витринное стекло именно на такой пистолет. Ему давно хотелось иметь браунинг. И вот неожиданно во Франции его мечта была готова сбыться.
– Да, месье, пистолет действительно хорош, но мне кажется, что вы запросили большую цену, чем он стоит. В России такой образец продаётся за 15 рублей с патронами. Вы же просите 20 рублей в пересчёте на русские рубли. Но, – Владислав сделал многозначительную паузу, продолжил: – Я согласен взять его и по такой цене, если вы мне добавите ещё одну коробку патронов.
Продавец рассмеялся и шутливо поднял вверх обе руки:
– Хорошо, месье офицер, вы были весьма убедительны, и поэтому я вам добавлю ещё одну коробку патронов лично от себя, бесплатно.
Пришла очередь улыбнуться Владиславу. Расплатившись, вышел из магазина, неся в руках небольшой свёрток. Он сделал ещё одну попытку найти Аделин, но дом встретил его тёмными окнами. Ему ничего не оставалось, как вернуться в гостиницу.
На следующий день полк по железной дороге выехал в тренировочный лагерь Майли (Camp de Maily), что располагался в Шампани на южном берегу Шалон-сюр-Марн. Идя навстречу нашему командованию, союзники превратили лагерь в русский городок, в котором была построена даже великолепная русская баня вместо принятого во французской армии душа. На территории был устроен учебный центр для подготовки разного рода специалистов из числа солдат и офицеров, а в тылу лагеря были построены примерные германские позиции для отработки нашими войсками вылазок и атак. Солдат поселили в деревянных бараках, офицеров расселили по квартирам, что находились в домах рядом с учебным центром. Наконец, прибыла долгожданная почта из России. Весь лагерь погрузился в чтение писем. Владислав тоже получил два письма от мамы. Они его обрадовали и огорчили одновременно. В первом письме она благодарила сына за оставленные деньги, которые помогли ей, рассказывала свои новости, о том, кто и что из жильцов натворил, кто съехал, а кто поселился. Справлялась о его здоровье. Передавала поклоны от знакомых и близких. В общем, обычное письмо из дома. Читая его, он представлял, что пришёл домой в увольнение из училища, сидит за столом, пьёт чай из пузатого самоварчика с вишнёвым вареньем, а маменька в своём неизменном переднике сидит напротив, рассказывает о своём житье-бытье. Второе письмо, написанное месяц спустя, встревожило и расстроило его. Мама писала, что по её просьбе она встретилась с Соней и навела справки о Серафиме. Но Соня ничего путного ответить не могла, сказала только, что Серафима уехала жить в Петроград и она более про неё ничего не знает. Да и сама Соня вскоре съехала из флигеля в неизвестном направлении. Во второй части письма мама жаловалась на здоровье, на боль в груди и что ей становится трудно дышать и ходить. И что она боится умереть, не дождавшись своего сына с войны. Поэтому просит прислать ей денег по возможности: «А то доктора нынче очень дороги!»
Понимая, что простая почта в условиях войны работает достаточно плохо, Владислав решил перевести деньги напрямую, через хороший банк, уведомив маменьку о переводе телеграммой. Такая возможность ему вскоре предоставилась. Дело в том, что поначалу командование бригады увлеклось частыми смотрами да парадами. Перед кем только ни приходилось маршировать, демонстрируя свою великолепную выучку – командир корпуса Безелер, командующий четвертой армией Гуро, главнокомандующий фельдмаршал Жоффр, президент республики Пуанкаре, представитель русского командования во Франции генерал Жилинский, русский посол в Париже, и это далеко не весь список. Кто-то из офицеров подсчитал: за два месяца пребывания в лагере было проведено 18 смотров. А первый батальон первого полка прошёл даже в Париже, где 14 июля принял участие в торжествах по поводу Национального праздника Французской республики – Дня взятия Бастилии. Владислав воспользовался этой поездкой для отправки денег на Родину, справедливо посчитав, что из Парижа деньги придут быстрее в Москву.
Итак, в лагере началась учёба, подготовка к боевым действиям. Не все офицеры полка отнеслись с должным пониманием к учёбе. Некоторые считали себя выше французской военной школы, но их была малая часть, а другие просто «ударились во все тяжкие», увиливая под благовидными предлогами из лагеря, предаваясь пьянству и веселью. Арнатский не относил себя ни к тем, ни к другим, он понимал, что нужно учиться, потому что от его знаний будет зависеть его жизнь и жизнь подчинённых. Первые дни обучения показали, что нынешние боевые действия разительно отличаются от того, что они проходили в училище. Это была новая позиционная война, где войска закапывались очень глубоко в землю, которая подразумевала новые методы ведения боёв, газовые атаки, минная подземная война, контрминная война. Солдат учили новым специальностям, такие как миномётчики, бомбомётчики, снайпера, телефонисты, сапёры и даже огнемётчики. Здесь он впервые познакомился с аппаратом Вермореля, бросающего огневую жидкость на расстояние пятидесяти-шестидесяти метров. Очень заинтересовали лёгкие траншейные пушки, что стреляли сжатым воздухом. Владиславу хотелось узнать многое, поэтому его часто можно было видеть в учебном центре, где он учился обращаться с различным вооружением, телефонными аппаратами, системой сигнальных оповещений. Он пролил не один литр пота на полигоне, участвуя с солдатами на практических занятиях по отработке штурма вражеских окопов, приёмов рукопашного боя, штыковой атаки и на занятиях по инженерной подготовке, где тренировались в устройстве проволочных заграждений, блиндажей, глубоких убежищ и перекрытий. Большое внимание уделял изучению личного оружия, заставляя солдат собирать и разбирать оружие, порой с завязанными глазами. Дело в том, как говорилось ранее, наши войска прибыли во Францию без оружия, за исключением офицеров. Уже здесь солдаты были вооружены винтовками «Лебель» и пулемётами «Гочкисс» французского образца. Он самостоятельно изучил все тонкости данных образцов вооружения и теперь усердно обучал солдат. Винтовки «Лебель» практически ничем не отличались от наших винтовок «Мосина», разве что калибр был 8 мм против нашего 7.62. Да и кучность «Лебеля» оставляла желать лучшего. У французского пулемёта Гочкисс был длиннее ствол, чем у нашего «Максима», и располагался на треноге, что несколько затрудняло его перемещение во время боя. Да и жёсткая латунная пулемётная лента тоже несколько стесняла действия пулемётчика с непривычки. Зато наши пулемётчики, обычно крепкие ребята, поражали французов тем, что, слегка крякнув от натуги, легко забрасывали себе на плечо тяжёлый пулемёт, перемещая его в одиночку там, где им нужно было задействовать двоих.
Поначалу такое усердие со стороны Арнатского встретило некоторое непонимание среди офицеров батальона, но постепенно, вдохновляясь его примером, всё больше и больше сослуживцев втягивались в боевую работу. Но программа обучения для офицеров была более скудной, чем у солдат, она предусматривала изучение под руководством инструкторов французских топографических карт различных масштабов, наставлений и инструкций, а также ознакомление с принципами атаки укреплённых позиций противника. И завершиться программа занятий должна была курсом офицерской стрельбы и верховой езды. Поэтому больше времени Арнатский проводил с солдатами.
1-я особая бригада была введена в состав 4-й армии, которой командовал генерал Гуро. Он приходил в восхищение от наших солдат, побивших все рекорды, поставленные французами по метанию ручных гранат. Для наших войск это было новинкой. Таким же нововведением явились стальные каски образца Адриана, которые специально заказали не с французским, а с русским гербом. Четвёртая армия входила в состав Центрального фронта, которым командовал генерал Петэн, убеждённый в том, что русские – это дикари, неспособные к обучению, и поэтому их придётся долго обучать владению французским оружием. Этакий большой истукан, как его характеризовали сами французы, главным качеством которого, быть может, являлось хладнокровие в тяжёлые минуты сражений, но и это опровергается мемуарами Пуанкаре, развенчавшего славу Петэна как спасителя Вердена.
Так вот с этим генералом произошёл казусный случай, когда он, решив доказать свою теорию о русских дикарях, прибыл в учебный центр. Войска были построены. Генерал долго обходил строй солдат, пытаясь придраться к их внешнему виду, но безупречная выправка наших солдат не дала ему ни единого шанса. Наконец он вызвал солдата из глубины строя, приказав зарядить и разрядить ружьё. Это было проделано с лёгкостью и быстротой. Пробормотав себе под нос, что это единичный случай, он приказал принести стол, что и было исполнено. Теперь генерал вызвал Сабанеева, выделяющегося своим особым ростом из первой роты, приказав ему разобрать и собрать пулемёт, что он так легко держал на своём плече. Старший унтер-офицер, понимая, чего добивается генерал, решил преподать ему урок. Он положил пулемёт на стол и, завязав глаза платком, выполнил его приказ на ощупь. Лицо генерала отражало недоумение и злость. Тогда он подал команду «Газы», и она тоже была исполнена безукоризненно всем личным составом.