Андрей Межеричер – В свете зеленой лампы (страница 55)
Итак, наступила пятница – день, когда все отряды идут в открытый кинотеатр на территории лагеря смотреть новый приключенческий или детский фильм. Шли все, так как пропустить такое мероприятие никто не хотел. Андрей сказался больным и попросил остаться у себя в отряде, даже в кровать лег для убедительности. Его долго все уговаривали, включая вожатого отряда, так как ему в этом случае тоже надлежало остаться, чтобы приглядывать за больным. Итак, все ушли, стало тихо, издалека долетали звуки начавшегося фильма. Вожатый заглянул к Андрею в комнату, сказал, что ему надо идти на обход по лагерю, и ушел. Тогда-то наш юный романтик и приступил к выполнению своего тайного плана.
Территория лагеря была большая, помещения состояли из нескольких двухэтажных корпусов, располагавшихся вокруг центральной площади и большого круглого фонтана, как лучи вокруг солнца. Фонтан окружала по периметру клумба больших цветущих роз. Вот к этой клумбе и пошел, крадучись, в свете редких фонарей наш герой, прихватив с собой ножницы. Он хотел срезать не букет, а целую охапку роз и положить цветы у кровати своей избранницы, чтобы, когда она войдет и зажжет свет, они своей красотой и ароматом дали понять Нине, как он в нее влюблен. Нет, не совсем так. Он не хотел раскрывать своего имени, пусть она подумает, помучается, кто же совершил такой удивительный поступок. Это рассказал мне сам Андрей. Ему было недостаточно просто сделать подарок, а хотелось тайны вокруг него…
Розы оказались с шипами, и даже ножницы, которые у него были с собой, с трудом справлялись с толстыми черенками цветов и совсем не помогали избежать их уколов. Он торопливо среза́л цветы и готовые букеты носил почти бегом в комнату Нины, затем бежал обратно, чтобы нарезать еще. Он боялся, что его кто-нибудь заметит, и одновременно был горд своим романтическим поступком. Потом, когда почти вся клумба была обрезана и розы лежали на полу у кровати Нины, Андрей вдруг сообразил, что девочка может случайно наступить на цветы босой ногой и уколоться, и тогда он их все переложил ей прямо на кровать, укрыв покрывало разноцветным ароматным ковром роз. Довольный результатом, он ушел к себе в комнату и лег в кровать, ведь все считали, что он болен.
И вот настал момент, когда весь отряд с шумом вернулся с просмотра фильма и дети стали умываться на ночь и расходиться по своим спальням, подгоняемые голосом вожатого. Андрей лежал, притаившись, укрывшись с головой одеялом, но внимательно слушая все звуки, доносящиеся до него. И вот раздался громкий девчачий визг. Голос был похож на Нинин, она звала вожатого. И следом топот ног и громкие голоса. Пришли еще двое вожатых из других отрядов, размещавшихся в этом же корпусе. Мальчишки, жившие в комнате с Андреем, бегали то туда, то сюда, хлопая дверью и обсуждая цветы на Нинкиной кровати. Они окликали Андрея пару раз, но он не отвечал, завернувшись в одеяло. В отряде царил настоящий переполох, и вожатые пытались успокоить детей и развести по комнатам спать.
Когда все разошлись и немного угомонились, двое вожатых вошли в комнату Андрея. Один из них присел на корточки и стал разглядывать ботинки нашего мальчика с налипшей на них землей с клумбы. Другой сказал:
– Вставай, Ромео, пойдем с нами, я знаю, что ты не спишь.
В комнате вожатых уже собрались и директор, и Люда, и еще взрослые, которых он не знал. Он стоял перед ними босой, в трусах и майке, щурясь от яркого света лампы на потолке.
– Как ты мог такое сделать? Ты же испортил всю клумбу, гордость нашего лагеря! – начала свою речь директриса.
– Я ничего не знаю, – пробурчал Андрей, явно испугавшись такого количества взрослых и поняв, что его инкогнито раскрыто.
– Андрей, не стоит отпираться, тебя выдали грязные следы на полу от входа к твоей комнате и комнате девочек, и ты единственный, кто не был в кино, – более мягко вступила в разговор Людмила Николаевна.
– Ты понимаешь, что теперь тебя выгонят из лагеря, отправят домой, а родителям придется выплачивать огромный штраф за сорванные и растоптанные цветы? – перебил ее грозным голосом другой вожатый.
Андрей стоял насупившись и глядя себе в ноги. Он ничего не мог ответить, ему не было стыдно, но было страшновато, он ведь не задумывался о последствиях, когда совершал свой подвиг любви, как ему казалось. Он думал только о том, чтобы выразить свою влюбленность и покорить этим избранницу.
– Ну ладно, иди спать, больной, – сказала директриса осуждающим тоном, – завтра будем разбираться.
Андрея еще два раза в ближайшие дни вызывали и ругали, но домой не отправили, видимо, помогло заступничество Грицай. Ему, честно говоря, было стыдно, когда он шел мимо центральной клумбы с редко торчавшими на ней розочками, которые не успел тогда обрезать. Он уже не чувствовал себя героем, скорее несчастным и одиноким. И в столовой, и на море он садился подальше от Нины, с которой раньше и шутил, и порой болтал о пустяках. Сейчас всё стало другим, они только украдкой поглядывали издалека друг на друга.
Вот такое с Андреем случилось приключение, показавшее, что и в его душе начинают бурлить чувства, уже в детском возрасте неизбежно направляющие мальчика в сторону взрослой жизни. Он под конец смены в лагере опять начал общаться с Ниной, но о произошедшем той ночью они никогда не говорили. Могу еще добавить, что Андрей продолжал ухаживать за Ниной, бывал у нее дома, она тоже москвичка, даже был приглашен, когда ей было уже восемнадцать лет, а они все еще поддерживали отношения, на ее свадьбу в Тбилиси. Но это уже к истории нашей семьи не относится. Осталась просто романтическая память о его первой влюбленности…
Первая песня
Первые стихи Андрей начал писать, я так считаю, по примеру отца и деда, когда ему было лет тринадцать. Я думаю, что и участие в домашней игре буриме добавило ему решимости, ведь мы его стихи всегда хвалили. Он научился у Тани немного играть на гитаре. Иногда они пели с ней вместе туристические песни, которые она привозила из своих поездок в стройотряды. Особенно памятны те годы, когда Таня ездила летом несколько раз вместе с бардом Сергеем Никитиным. Она с ним познакомилась в Московском университете на физическом факультете, где Никитин учился, а она работала лаборантом.
Я очень хорошо помню, как появилась первая значительная песня Андрея, которую я услышала. Директором школы, в которой наша Лена работала, был Александр Васильевич Лоренцов. Он часто приходил к нам домой. Это был высокого роста мужчина лет сорока с зычным голосом и короткой стрижкой, уже начинавший лысеть и седеть. С ним Лена и работала, и дружила. Он всегда приходил в костюме и с большой коробкой конфет, говорил, что это к чаю, и всегда рассказывал что-нибудь интересное. И вот случилось невероятное для простого человека того времени: он отправился в Париж. Я не знаю, как это получилось, может, на конференцию, может, в гости, но это стало и для нас большим событием. Мы с нетерпением ждали его возвращения. Когда он оттуда вернулся, то чуть ли не сразу пришел к нам в гости. Лена устроила застолье по этому поводу, и весь вечер мы слушали рассказы о Франции, французах и Париже.
Александр Васильевич подарил Лене с Игорем красивую книгу о французской столице на русском языке, большого формата и с множеством черно-белых фотографий. Андрей в этот вечер недолго сидел со взрослыми за столом, ушел к себе в комнату, прихватив с собой эту книгу, пока никто другой ее не взял. Когда я чуть позже зашла в нашу комнату, то горела только зеленая лампа на краю его письменного стола, та самая, что стояла когда-то в кабинете его прадеда. Андрюша сидел, обложившись подушками, уютно устроившись в том углу кровати, что примыкал к столу, и внимательно, в кругу света, падавшего от лампы ему на колени и руки, рассматривал книгу, медленно перелистывая страницы. Он был так увлечен, что сначала даже не заметил, как я вошла. Я видела, как он буквально впитывал в себя фотографии этого легендарного и такого недосягаемого города. Увидев меня, он каким-то отсутствующим взглядом посмотрел в мою сторону и произнес:
– Ты знаешь, я безумно хочу побродить по Парижу! Как ты думаешь, это возможно? – и снова опустил глаза к книге.
Я уже не помню, что ему ответила, но эта первая фраза, которую услышала, стала вскоре первой строчкой его первой песни. Может, были какие-то незначительные песенки и до этого, не помню, но именно эта, написанная на следующий день, покорила сердца всей семьи и дала начало его серьезному песенному творчеству:
Он пел эту песню под гитару, часто вместе с Таней, а когда они и пели, и играли оба, то и у меня, и у Лены на глазах появлялись слезы. Как хорошо, что та атмосфера культуры, которая царила в семьях их прадеда, деда и родителей, принесла свои плоды и в следующем поколении! Отсюда и наши с Леной слезы. Это слезы благодарности судьбе, награждавшей литературными способностями эту семью из поколения в поколение, и слезы любви и счастья, что мы с ней к этому причастны. Я сидела и слушала переборы гитары и незнакомые, но ставшие такими близкими мне французские слова: Тюильри, Отель-де-Виль, Монмартр… Мне-то там не побывать, да мне и не надо. Пусть наши дети и внуки туда съездят, а мне и этой песни, что написал наш мальчик, достаточно.