Андрей Межеричер – В свете зеленой лампы (страница 49)

Всё сложилось удачно: им дали двухкомнатную квартиру в Чертанове в пешей доступности от метро. Игорь помогал переезжать. Он дружил с Приклонскими с детства, хорошо знал старшего брата Анатолия Александровича – Виктора, а также сестру Любу и даже дочку Виктора Ирину. Я Виктора тоже помнила, ведь Шапиро с Приклонскими тоже дружили много лет и бывали у наших в гостях в Третьем доме Советов. Сам Леонид Петрович рассказывал, как ребенком и юношей много раз ездил к ним в имение летом. Там был большой дом, пруд и всегда много молодежи. А Софья Абрамовна как-то рассказала мне во время одной из наших бесед у постели спящей Люси, что ее Лёня был даже влюблен в одну из племянниц Приклонских и посвящал ей стихи…

Всем родным было интересно, как развиваются сердечные дела нашей уже очень взрослой Людмилы и ее поклонника. Игорь даже ездил к ним и вызывал Анатолия на разговор. Оказалось, всё не так, как мы думали. Люся при переезде поставила условие, что они будут жить как добрые соседи, помогать друг другу, но каждый в своей комнате. Так у них и было первое время. Но потом начались ссоры, потом опять мир и доброе соседство, затем снова обиды, холодные официальные отношения и врезание замков в двери своих комнат. Всё складывалось непросто, в основном по причине Люсиного сложного характера, усиленного психической болезнью, но, видно, и друг без друга они быть уже не хотели. У них появились свои общие традиции быта, свои обычные ссоры – всё как у семьи с приличным сроком сожительства. При любой возможности они жаловались друг на друга, но всё-таки жили, не разъезжались.

В 1981 году Анатолий Александрович умер: он был старше Люси и сильно болел в последние годы. Она за ним ухаживала до самой смерти. Похоронил Приклонского сын, иногда навещавший его. Обстоятельства их отношений были нам неизвестны. Свою часть квартиры Анатолий Александрович завещал Люсе и написал заранее очень трогательное прощальное письмо. Мы с Леной плакали, когда она нам его читала.

Он писал, что ребенком рос в любви и заботе близких и платил им за это своей любовью. Но с того времени, как он встретил Люсю, для него перестали существовать иные чувства, кроме любви к ней. Наверно, это старомодно и смешно, но он, как бывает только в рыцарских романах, полюбив ее однажды, никого другого не смог полюбить, и, видимо, его сердце будет предано ей до его последнего дня. Он был отвергнут ею не один раз, но это только укрепляло его в любовном чувстве, показывало, что он должен стараться завоевать свою Даму, стать достойным того, чтоб ее душа открылась ему. Проходили годы, он порой отчаивался и пытался забыть ее, пробовал отношения с другой – очень достойной женщиной, родившей ему сына. Но его сердце всегда и целиком принадлежало только Люсе, оно было пусто для иных чувств. Видимо, поэтому и отношения с сыном и его матерью у него не сложились.

Судьба же подарила ему новый шанс уже на склоне жизни, много лет спустя, и он не мог им не воспользоваться. Пусть не так, как мечтал в молодости, пусть они стали просто соседями по квартире, но он мог быть рядом со своей любовью, дышать с ней одним воздухом, делить бытовые заботы и проблемы с ней, его Прекрасной дамой. Это был их мир и только их. Не обошлось без проблем, обид, даже разочарований, но всё равно каждый вечер он ложился спать с благодарностью судьбе за это свое счастье. Он писал, что у любой розы есть не только красота лепестков и чудесный аромат, но и шипы, которые могут колоть и царапать очень больно, как бы аккуратно и бережно вы ее ни брали, однако она от этого не перестает быть самым прекрасным цветком на свете… Он писал это письмо, зная, что ему немного осталось жить на этом свете, и благодарил Люсю за то, что имел счастье ее любить.

Таких трогательных строк никто из нас, читавших, не видел никогда в жизни и не представлял, что в наше современное время человек мог так любить, пронеся свое чувство незапятнанным через времена доносов и репрессий, через войну и голод… Искренний и чистый человек жил рядом с нами, а мы этого не замечали.

После его смерти болезни Люси сильно обострились. Она жила теперь в обеих комнатах, но спала только на постели Анатолия Александровича. Стала подбирать бездомных кошек и собак и кормить их, а в квартиру приносила всякий хлам с ближайшей помойки. Игорь уговаривал ее не делать этого, а она отвечала, что это для Анатолия, что она тоже хочет творить добрые дела. Когда ситуация становилась невыносимой от вони кошек и лая собак в квартире, соседи жаловались в ЖЭК, а также на агрессивность и неадекватность Люси при попытках с ней поговорить. Игорю приходилось в таких случаях приезжать и разбираться, порой даже помещать сестру принудительно на лечение в психдиспансер, а животных забирала санэпидемстанция. Ему очень было всё это тяжело, тяжело до слез, он вспоминал при этом Ольгу Николаевну и ее завет не бросать Люсю, но по-другому поступить в этой ситуации было невозможно. Люся, подлечившись, становилась спокойной и приветливой, как бы начинала жизнь сначала в своей убранной и покрашенной свежей краской квартире. Но ее хватало примерно на полгода. А потом опять жалобы, бездомные животные, жившие в большой комнате под завалами ненужных вещей с помойки, горы которых поднимались выше пояса человека. Лишь узенькая тропинка вела от входа мимо горы хлама к балкону. И опять психдиспансер, живодеры и уборщики с контейнером. Игорь очень от этого страдал, но ничего не мог изменить.

Андрейкина тайна

Когда Андрейка перешел в четвертый класс, то его астма стала заметно ослабевать. А может, это мы научились в какой-то мере ею управлять за эти годы. Но вдруг ни с того ни с сего болезнь опять усилилась. Еще у него появился тик на лице – дергался глаз, и мальчик стал как-то странно «рыкать» время от времени, особенно когда волновался. Лена показывала его врачам, но никто не мог понять, в чем дело. Решили, что это у него возрастное и от больших нагрузок в школе. Лена работала не в той школе, где он учился, а в другой, в двух остановках автобуса от дома, и я давно уже не провожала и не забирала Андрея: он был большой, справлялся сам и, как все мальчики, не любил опеки взрослых. Он приходил с уроков не сразу, сначала играл с одноклассниками, как он рассказывал. Мы были рады, что у него есть друзья в школе, жаль только, что часто его школьная форма была после этих игр грязной, даже на спине. Я, конечно, ее чистила, но удивлялась: как можно спину-то испачкать? Что это за игры такие? Андрей отвечал на мои вопросы что-то неразборчивое.

В конце весны Лена как-то пошла на родительское собрание к нему в школу и разговорилась в раздевалке со школьной уборщицей. Она то ли и в Лениной школе убиралась, то ли ее ребенок там учился, я не знаю. Но они друг другу обрадовались, и завязался разговор. Узнав, который мальчик наш, женщина просто всплеснула руками:

– Боже мой, его один так бьет, так бьет после школы! Я того много раз ругала и даже хотела к директору идти. Вы уж разберитесь!

Мы даже и не думали, что такое могло случиться в наше время, здесь, в Москве. Нам никак не верилось в это. Но всё оказалось правдой: один из учеников, старше по возрасту на два года, просто преследовал нашего ребенка и издевался над ним почти каждый день. Он подкарауливал Андрейку после последнего урока по дороге домой, кричал фальшивым голосом: «А вот и мой друг идет!» – и обнимал того за плечи, кривляясь и больно заламывая мальчику руки.

Андрейка очень его боялся и не смел дать отпор, только плакал. Но этого юному садисту было мало: он трепал и щипал свою жертву, ставил подножки, так что Андрейка падал на колени или навзничь, открывал его портфель и вываливал со смехом всё содержимое на землю. Никто ни разу не заступился за четвероклассника, хоть всё происходило около школы и люди не могли этого не видеть. Я не знаю, как этого жестокого мальчика звали, только фамилию – Семенеев. Он приказывал Андрейке есть траву, потом, повалив на землю на спину и усевшись на него верхом, махал перед самыми его глазами кулаками, издеваясь, унижая и делая так больно, что Андрейка плакал навзрыд и просил пощады. Но и это было еще не всё.

Он жил в соседнем с нами доме и иногда пугал нашего ребенка своей овчаркой. Поймав Андрея и поставив его спиной к стенке или в угол, где тот не мог убежать, он держал собаку за ошейник и командовал: «Фас!» Та начинала страшно лаять перед самым лицом ребенка, скаля свои хищные зубы в черной породистой пасти и брызгая слюной. Прямо гестаповец какой-то! Андрей дома и боялся, и стыдился рассказать об этом. Вот отчего у него было и обострение астмы, и прочие нервные проблемы.

Лена быстро разобралась с этой ситуацией. Она встречалась с директором школы и родителями мальчика-хулигана, грозила уголовным делом и судом, и это была не шутка с нашей стороны, а серьезные намерения. Нас остановило только то, что участие в разбирательстве могло нанести еще большую травму нашему мальчику. Этого парня, чтобы мы не обращались в милицию, срочно перевели в другую школу. И я, и родители несколько раз пытались говорить с Андрейкой о случившемся, но он при этом сидел, весь сжавшись, на стуле и еле выдавливал из себя слова, так это было ему тяжело и страшно.