Андрей Межеричер – В свете зеленой лампы (страница 27)

С Зиной вся семья Игоря дружила долгие годы после окончания войны. Она жила в городе Новочеркасске под Ростовом, но иногда приезжала к нам, чтоб отпраздновать вместе День Победы, останавливалась у нас дома, и Игорь каждый раз за праздничным столом поднимал за нее тост как за свою спасительницу. Зина вышла замуж после войны, правда, мужа ее мы никогда не видели, родила дочку Светлану. Та тоже дружила со всей нашей семьей, но больше с дочкой Игоря и Лены Таней и их сыном Андреем. Так продолжалось много лет, Света приезжала в гости в Москву, даже когда ее мамы Зины уже не стало. Лена, жена Игоря, одно время ревновала мужа к Зине, даже были слухи, что Света – это его дочь. Только я в это не верю и никогда не верила, их дружба была фронтовой, а значит, настоящей.

Вот опять я сбилась, перешла к другим событиям, происходившим намного позднее. Трудно рассказывать о чем-то одном, когда разные фрагменты жизни, как запутанные ниточки, связывают одно с другим и ты сама была свидетелем всего этого. А я не просто свидетель, эта семья была большой и важной частью моей жизни. Я не только наблюдала, я участвовала во всем, я проживала с ними нашу общую жизнь. Может, тут дело еще в том, что и они проживали мою жизнь вместе со мной… Они мне дарили и любовь, и поддержку, и понимание, когда это было необходимо. Никогда меня не подводили, и если говорить о том, что я служила этой семье в нескольких поколениях, то и они служили мне, приняв меня к себе с открытым сердцем и никогда не обижая. Ну вот, высказалась, и на душе стало легче…

Возвращаемся к военным годам и к Игорю. Он лежал в госпитале долго. Его любили: он был шутник, выдумщик и просто очень симпатичный парень. Зина рассказывала, что многие девушки-санитарки по нему сохли и вокруг него крутились. А другие парни, из раненых солдат, крутились вокруг них, молодых и задорных. Поэтому около его палаты всегда царили движение и смех. Еще Игорь писал шутливые стихи и всем их дарил.

И вот однажды в госпиталь приехала выступать агитбригада Госконцерта: музыканты, чечеточник, фокусник и чтица. Их появление оживило больницу, ведь все соскучились по музыке, литературе и театру.

Артистка лет сорока читала стихи классических поэтов, а также современников войны – Багрицкого и Симонова, читала очень проникновенно и при этом всё время смотрела как бы вдаль над головами слушателей. Дело в том, что она была слепой. Ослепла от голода в блокадном Ленинграде, но всё равно хотела работать, помогать людям обретать новую надежду и не терять ту, которая есть. Так она сама объясняла.

Игоря вытолкнули на сцену читать свои стихи. Он прочел одно, второе, третье. Все аплодировали, а Ксения Александровна, так звали незрячую чтицу, просила, когда Игорь выпишется, найти ее в Москве. Она предложила давать ему бесплатные уроки по чтению со сцены: после контузии тот заикался и это мешало ему читать вслух. Ксения Александровна Сергеева, ее уже нет в живых, была другом Игоря и всей семьи Межеричер долгие годы после войны. Андрейка, сын Игоря, очень ее любил и даже один, без отца, иногда ездил к ней в гости. У Андрея и Ксении Александровны была разница в возрасте более пятидесяти лет, но это не мешало их дружбе до самой ее смерти.

Тяжело было выживать в военные дни в Москве. Продовольствия нет, ввели карточки на хлеб, на сахар, на мясо и на многое другое, даже на одежду и обувь. На каждой месячной карточке были отрезные купоны: рабочим – сто двадцать пять штук, служащим – сто, иждивенцам – восемьдесят. Пара обуви – пятьдесят купонов, кусок хозяйственного мыла стоил два купона. Прожить на восемьдесят купонов было очень трудно. Кроме того, на предприятиях существовали еще ОРСы – служебные магазины, и Ольге Николаевне давали иногда отовариваться в таком. А я, живя у Межеричеров, считалась иждивенкой, и моих восьмидесяти купонов мне и на еду, и хозяйственные принадлежности еле-еле хватало.

Плохо было с отоплением, особенно зимой. Батареи не работали, электричество давали с перебоями, и цены на него были высокие – не прогреть как следует свое жилье. Люди, чтоб согреться, делали электрического «козла»: укрепляли на ножках или подпорках небольшой кусок асбестовой трубы, на нее наматывали двадцать – тридцать витков толстого провода без изоляции и всё это включали в розетку. Проволока накалялась, от нее нагревался асбест, становясь прямо красным, и в комнате было теплее, пока он работал. В этом изобретении военного времени было два больших «но»: первое – пожароопасность и вероятность получить сильные ожоги от раскаленной голой спирали, если до нее дотронешься, второе – счетчик потраченного электричества от него крутился, как ненормальный, и не каждый кошелек с такими тратами справлялся. Наш явно не выдерживал. У нас, конечно, был этот ужасный прибор, но мы его включали только в крайнем случае, два-три раза за зиму.

Вы спросите, как же мы спаслись от холода, ведь зимы 1941-го и 1942-го были просто лютыми? Мы надевали на себя всё что могли и не проветривали комнаты зимой, чтоб не выпускать тепло. Но этого не хватало, и дома порой замерзала вода в стакане. Все покупали, и мы тоже себе купили, «буржуйку». Это маленькая чугунная печка, которая топится всем чем угодно: дровами, углем, бумагой. От нее идет длинная труба через всю комнату, чтобы и она грела помещение, а не просто выбрасывала тепло в небо. Всё, что можно было затолкнуть в печку и зажечь, мы несли домой. Но этого часто оказывалось недостаточно, и тогда Ольга Николаевна клала в печку книги из библиотеки Леонида Петровича. Она брала их одну за одной, перелистывала задумчиво, глядя на страницы, порой даже прочитывала абзац или два и, вздохнув, отправляла в огонь. Внутри сразу ярче вспыхивало пламя, раздавались урчащие и шипящие звуки из раскаленного жерла, словно кто-то там с аппетитом эти книги поедал. Ольга Николаевна с Люсей, слыша эти звуки, шутили, что там внутри живет их домашний книгоед. Но я видела, с какой душевной болью бедная вдова клала в печку то, чем ее погибший в ГУЛАГе муж при жизни гордился и дорожил. И за две зимы мы сожгли всю его библиотеку… Жалко, конечно, но они, эти редкие книги из библиотеки Леонида Петровича, спасли нас в трудное время. Книги мы сожгли все, ни одной не осталось.

Торф

Ольга Николаевна работала на дому, но числилась в издательстве. В военные годы было много редакционной работы в помощь журналистам-пропагандистам. К тому же пригодилось и ее хорошее знание немецкого языка. Люся помогала маме в работе, и ее тоже удалось оформить на ставку, но корректором. Они получали служебные карточки и были этому очень рады. Я же числилась иждивенкой на их жилплощади и, чтобы получать хоть какую-то карточку, по направлению Городского комитета обороны работала на рытье траншей и противотанковых рвов на окраинах города. Я, с такими же, как я, «иждивенцами», вязала и устанавливала маскировочные сетки, вкапывала огромные металлические «ежи» против танков. В общем, каждый день мы что-то таскали и копали. Хорошо, что я родом из деревни, городским, кто был с нами, приходилось худо. Работали с семи утра до семи вечера, и нам давали за это восемьсот граммов хлеба в день и кипяток. Остальное было у нас в вещмешках за плечами – и питание, и теплые вещи.

И вот однажды мне пришла повестка явиться вместо работы в штаб Городского комитета обороны. Там меня командировали в подмосковный городок Шатуру на разработку торфа. В тех местах были огромные болота и стояла электростанция, работающая на сжигании всего чего угодно, в том числе торфа. Никто не сказал ни на какой срок отправляют, ни какие там условия. Время было тяжелое и холодное, да еще враги бомбили постоянно. Большинство электростанций были разрушены или эвакуированы вглубь страны. А Шатурская ТЭС работала. Мне, конечно, ни в какую Шатуру ехать не хотелось. Ну что тут скажешь? В те суровые военные времена отказаться было нельзя, это расценивалось как саботаж и наказывалось по законам военного времени. На сборы дали три дня. Все дома очень огорчились. О работе на торфе ходили мрачные слухи. Говорили, что там тяжело, что мокро и что условия жизни плохие. Но конкретно никто ничего не знал. Все, кого мы спрашивали, только слышали об этом, но сами там не были.

В назначенный день я приехала со своим чемоданом к месту сбора пораньше, чтобы не опоздать и в надежде что-нибудь еще разузнать о предстоящей работе. Я вообще из тех, кто ужасно не любит опаздывать и все старается делать заранее. Армейский грузовик и представитель Комитета обороны, пожилой усатый милиционер, были уже на месте. Больше пока никто не приехал, только я. Раннее утро было пасмурным и ветреным. Я вроде была тепло одета, но ветер всё продувал насквозь, и я через пятнадцать минут совсем продрогла и ежилась от холода. Усатый милиционер, судя по всему, отставной военный, стоял невдалеке со списком в руках. Он иногда посматривал на меня, поднимая глаза от своих бумаг. А потом вдруг спросил:

– Тебе сколько лет-то будет?

– Двадцать девять.

– Надо же, по тебе не скажешь – маленькая, худая, выглядишь на двадцать. А муж-то есть? Что тебя на торф посылают?

– Был муж, но пропал без вести на фронте. А я жду, может, вернется. И завод закрыли, эвакуировали, – добавила я.