Андрей Меркулов – Тяга к свершениям: книга четвертая (страница 81)

Сложное решение о выходе из бизнеса созревало в голове Майского долго, но реализовано было столь внезапно и быстро, что первое время он не мог даже до конца воспринять этот, уже свершившийся, факт. Однако вскоре мысли о полном и окончательном крушении его предпринимательских начинаний, которые прежде он умудрялся отгонять от себя, проявились в его сознании со всей возможной очевидностью, принеся с собою тягостные и мучительные переживания.

С того дня, как произошла их последняя с Павлом Федоровичем встреча, Майский буквально заперся у себя в квартире. Он перестал отвечать на звонки, не открывал дверь, вообще почти не выходил из дома, и все время только лежал в постели. В каком-то нездоровом несознательном стремлении уйти, отгородиться от окружавшего его мира, он, завалившись на кровать лицом к стене и поджав под себя ноги, накрывался одеялом, оставляя снаружи только голову, и в таком положении, не вставая и ничего не евши, мог проводить по целым суткам.

Несколько дней Майский думал только о постигшем его провале. Сильно угнетала его потеря всех накопленных сбережений: очень большие надежды возлагал он на эти средства, которые должны были стать материальной основой его успеха. Но еще сильнее тяготило его осознание, что он не сумел воспользоваться представившимся ему шансом реализовать, наконец, долгожданную свою мечту, и на деле оказался самым обыкновенным неудачником. Майского начали преследовать мучительные и навязчивые мысли о своей никчемности и несостоятельности, которые были особенно невыносимы для его самосознания, отличающегося крайне гипертрофированным самомнением и всецелой убежденностью в своей чрезвычайной исключительности. Не в силах переносить эти тяжелейшие переживания, подсознание Майского стало настойчиво требовать от него переложить вину за провал в бизнесе на кого-нибудь другого, и он судорожно принялся отыскивать себе оправдания. Раз за разом Майский последовательно прокручивал в памяти этапы работы над магазином, начиная с того самого момента, как Павел Федорович предложил ему партнерство, постоянно находя все новые причины своей неудачи. Он поочередно винил в провале жуликоватых поставщиков книг, которые, пользуясь слабостью дяди, подсовывали им самый бесперспективный товар, деградирующих сограждан, совершенно потерявших интерес к чтению, корыстного и нетерпеливого владельца помещения, обманщика Теретникова и, конечно же, самого Павла Федоровича. Каждый раз, приходя к подобного рода заключениям, Майский внутренне весь переполнялся желчной озлобленностью, проникался настоящей ненавистью ко всем эти людям, виновным в его неудаче. Но как не старался он полностью оправдать себя, где-то в глубине души, в своем подсознании он все равно чувствовал, что несет ответственность за провал наравне с дядей. Сутками напролет искал он успокоения в тщетной попытке сложить с себя вину, но раз за разом интуитивно подходил к мучительному пониманию своей собственной несостоятельности.

От постоянного эмоционального напряжения нервы Майского раздражились до крайности и подобно туго натянутым струнам, при малейшем воздействии издающим отчаянно высокие ноты, будто бы крича, что вот-вот могут лопнуть, они с болезненной чувствительностью реагировали на любое его душевное переживание. Каждый раз, когда Майский подступался к принятию своей неудачи, пытался взвесить ее последствия, на него набегали ощущения полного упадка и безнадежности, за которыми приходили чувства несправедливости и глубокой жалость к себе. «За что? За что уготована мне такая судьба?», — молитвенно вопрошал он в эти минуты, обращаясь сам не зная к кому, но делая это совершенно искренне, всей душой желая, чтобы хоть кто-то услышал и ответил ему. Но никто не отвечал. Когда же не было уже никакой мочи ему больше терпеть, то он, от невыносимой жалости к себе принимался рыдать, с силой стараясь выдавить из себя плачь, в надежде, что выплакавшись, ему станет легче, но и эти натужные слезы не приносили никакого облегчения.

Состояние Майского было крайне неустойчивым: душа его взбудоражилась до невозможности, так что малейшего воздействия на нее, самого незначительного порыва было достаточно, чтобы вдруг в корне изменить его настроение. Иной раз, рыдая в кровати под действием бередившего ему душу мучительного разочарования, мог он тут же начать размышлять о виновных в случившейся неудаче и, мгновенно найдя таковых, проникнуться к ним совершенно остервенелой яростью, которая всецело затмевала собой изводившие его еще минуту назад жалость к себе и отчаяние. Тут же переставал он рыдать и, в неистовой злобе, до хруста сжав зубы, начинал исступлено колотить по спинке кровати кулаком, будто пытаясь утолить свою ненависть в усиливающейся с каждым ударом боли в кисти. Потом же вдруг успокаивался, затихал, почти замирал, чтобы еще через несколько минут, неожиданно почувствовав в глубине души свою собственную вину в случившемся, снова взорваться в гневе, направленном уже в отношении самого себя, начав яростно рвать на себе волосы или бить кулаком прямо по голове.

Несколько суток подряд у Майского не было нормального здорового сна. До поздней ночи лежал он в кровати в полнейшей темноте, не в состоянии отстраниться от захвативших его мучительных раздумий. Иногда он забывался, проваливаясь из реальности, но это беспамятство никогда не длилось долго: тут же приходил он в себя, подскакивая в каком-то лихорадочном возбуждении, всегда взволнованный, мокрый от пота, будто что-то изнутри будило его, страшась окончательного погружения в сон. Так продолжалось по нескольку раз за ночь. Но как бы сильно навязчивые мысли не будоражили сознание Майского, крайнее истощение всего его организма, происходившее от раздраженных нервов и усугубленное, к тому же, недоеданием, в конце концов, брало вверх: обычно затемно, когда комната, в ожидании первых лучей солнца становилась только на самую малость светлее, он погружался в черный, плотный, без единого образа, сон. Просыпаясь же поутру, с тяжелой свинцовой головой, будто и не спав вовсе, Майский только первые пару секунд пребывал в прострации, после чего тягостные переживания вновь лавиной обрушивались на его сознание. Это мучительное, изматывающее состояние продолжалось несколько невыносимых бессонных бесконечных дней и ночей, пока, наконец, он не принял всецело свой провал.

Когда Майский осознал, что результатом его предпринимательской деятельности стало полное банкротство, потеря всех скопленных за жизнь сбережений и, более того, окончательно признал свою вину в этом, на душе у него стало заметно легче. Смирившись с поражением и взяв на себя ответственность за него, ему пришлось жестоко разочароваться в себе, как в предпринимателе, в своих собственных силах, но он остановил так страшно мучавшую его внутреннюю борьбу с самим собой.

Однако полное принятие Майским факта своей неудачи в бизнесе, которое, наконец, прекратило болезненные его терзания, в то же время заключало в себе скрытую, не менее страшную для него опасность. Майский вынужден был смириться не просто с провалом своего предпринимательского начинания — он вынужден был отказаться от сокровенной мечты, которую лелеял и заботливо вынашивал много лет подряд. В бизнесе должны были воплотиться его талант и незаурядность: все эти годы задумываемый им предпринимательский проект был для Майского единственным смыслом жизни, который сейчас оказался похоронен под обломками рухнувшей мечты.

Решительное непринятие в первые дни исинных причин и следствий своей неудачи, отчаянное, терзающее душу сопротивление реальности, было вызвано подсознательным нежеланием Майского лишать себя единственного оставшегося у него смысла жизни. Это сопротивление породило внутренний конфликт, который не мог бы продолжаться сколько-нибудь долгое время, и когда Майский все-таки пришел к принятию реальности, то почувствовал себя совершенно опустошенным. Прежняя его раздражительность и крайне обостренная реакция совсем пропали, а на смену им пришли глубокое мрачное уныние, вялость и апатия.

Он все так же почти не выходил из дома, продолжая, как и раньше только лежать в кровати. Если же все-таки возникала у него необходимость сходить в магазин за продуктами, то Майский, даже не одеваясь, а просто накинув поверх футболки и трико свою куртку, залезал в туфли и, выскочив к близлежащему киоску, покупал себе какие-нибудь консервы, после чего тут же бежал назад домой, по пути вообще ни на что не обращая внимания. Разум его не был, как прежде, взбудоражен нескончаемой вереницей мыслей и переживаний; напротив, Майский совсем перестал о чем-либо думать, ко всему на свете потеряв интерес. Просыпаясь поутру, он открывал глаза, и единственной возникавшей у него в этот момент мыслью было только желание поскорее снова заснуть. Его абсолютно не беспокоило то, что квартира начала зарастать пылью и грязью, что на кухне не найти было уже и чистой ложки, совершенно не волновало его и то, что сам он уже больше походил на домового, похабно обросшего и со всех сторон слежавшегося, пребывавшего все время в одной и той же грязной на много раз пропотевшей вонючей футболке и трико. Даже чувство голода не тревожило Майского: у него совсем пропал аппетит, и только когда живот его пустел и сжимался до такой степени, что уже начинал болеть, нехотя заставлял он себя подняться и пойти на кухню, чтобы наскоро, ничего не готовя, и даже не разогревая, закинуть в себя какие-нибудь консервы и запить их чаем. После этого он, не в силах держаться ни стоя, ни сидя, опять спешил в кровать, только бы снова придать себе горизонтальное положение. Сильнейшая ипохондрия полностью поглотила его. Он совсем уже потерял счет днями — само время утратило для него всякое значение. Ни в чем не видел он смысла своего существования, который пропал вместе с последней надеждой на реализацию себя в бизнесе.