Андрей Меркулов – Тяга к свершениям: книга четвертая (страница 82)

Потеряв всякий интерес к жизни, Майский как никогда приблизился к своему крушению. Постепенно его начали посещать самые жуткие мысли. Эти мысли и раньше в разные периоды жизни приходили ему в голову, но всегда он внутренне смеялся и забавлялся ими, расценивая их как что-то совершенно для себя невозможное, непонятное и невообразимое. Но в этот раз его отношение, восприятие этих мыслей было другим. Майский вдруг начал рассматривать их как самые что ни на есть осуществимые — он начал видеть в них вероятный и вполне возможный для себя исход.

Но подсознание Майского со своей стороны очень чутко восприняло нависшую над всем его существом угрозу. Оно стало изнутри помогать ему, подсказывая, что опасность происходила из пустоты, образовавшейся в нем в результате крушения всех его надежд и потери смысла жизни. В ответ на эти сигналы, Майский совершенно несознательно начал подходить к тому, чтобы отвергнуть рухнувшую идею: бизнес, который должен был по праву возвеличить и обогатить его, стать доказательством его несомненных экстраординарных способностей, провалился, и сейчас ему было необходимо внести в свою жизнь новую цель, которая поддержала бы его. Подсознание Майского подталкивало его к выводу, что прежняя мечта его была ложью, самообманом, к необходимости найти новый смысл своего существования. Но полная нереализованность им своих мечтаний и планов, своей личности, вынуждала его не просто найти новый смысл жизни: его новая цель должна была быть еще более масштабной и основополагающей, чем прежняя, чтобы эта новая генеральная для него идея заслонила собой все предыдущие стремления — только тогда это могло бы окупить последний провал и позволило бы ему забыть о неудаче. Несознательно сосредоточился он на решении этой жизненно-необходимой для себя задачи.

Майский всецело озаботился вопросом смысла своего существования как раз в то время, когда душа его находилась в совершеннейшем разочаровании от окружающей действительности. К этому моменту он уже на протяжении многих недель кряду пребывал в своем хмуром, мрачном ипохондрическом унынии, и все вокруг рассматривал с позиции постоянно бередящих его сознание мыслей о возможной скорой смерти. Смерть, о которой он все больше задумывался в последнее время, стала его спутником, мерилом и главным критерием оценки всего и вся. И когда он, пребывая в этом состоянии, подступился к своему генеральному вопросу, то неожиданно для себя, тут же получил на него абсолютно однозначный ответ.

Почти сразу Майский осознал, что с позиции неизбежной и очень скорой смерти единственное, что имело смысл в человеческой жизни — это оставленная после себя память. То, что пропадало в скором времени после ухода человека из жизни, вдруг перестало для него нести вообще хоть какой-то смысл, и наоборот — все, что продолжало существовать после смерти человека, пусть даже косвенно напоминая о его присутствии в этом мире, приобрело для Майского совершенно иное значение. «Единственно, что имеет смысл — это оставленные после тебя деяния и память!», — эта мысль буквально впечаталась в его сознание, а полное отчаяния тщевлавное сердце сходу всецело прониклось ею. Открыв ее для себя, с жадностью загорелся он этой новой идеей, новой целью, новым смыслом жизни.

Майский принялся заново переоценивать все прожитые годы с этой точки зрения и ужаснулся, когда понял, что ни одной минуты за все сорок семь лет жизни не посвятил он делу, которое бы осталось после его смерти. Он вдруг осознал, что жил как в тумане, в каком-то непонятном, выдуманном мире. Всю жизнь он гонялся за искусственными, мимолетными целями, и цели эти, так или иначе, сводились к одному — к деньгам. Мертвецкий холод пробежал у него по спине, когда вдруг открылась ему эта мысль. «Что же я делал все это время?! — задавался он вопросом. — Все сорок семь лет своей жизни я прожил совершенно неосознанно, слепо следуя навязанным обществом ценностям. Все мои желания, которые когда-либо посещали меня, были продиктованы мне извне, а сам я так даже ни разу и не подошел к их осмыслению. Как слеп я был, как катастрофически недальновиден!».

Под влиянием сформировавшегося у него нового мировоззрения, Майский проникся вдруг глубоким презрением к деньгам и даже ко всему материальному. Значение для него теперь имело только то, что позволило бы увековечить в истории его имя; деньги же, равно как и любые другие материальные ценности с позиции его нового видения мира утратили весь свой смысл. Придя к этому выводу, Майский понял, насколько ничтожной были его прежние ценности и идеалы. С презрительной усмешкой смотрел он сейчас на прошлые свои мечты, которые недавно только составляли весь смысл его жизни. «Как дурак гонялся за всей этой показухой! Деньги, бизнес — как это все примитивно!», — думал он про себя, и эта мысль подобно бальзаму заживляла все еще кровоточащие раны его души. Крушение его мечты о собственном бизнесе и больших деньгах перестало теперь иметь для Майского хоть какое-то значение, потому что сама эта прежняя мечта потеряла для него всякий смысл. Идея сделать что-то, что запомнится в веках всецело завладела сознанием Майского. «Я оставлю свой след в истории!», — твердо решил он для себя.

Обретя, наконец, утерянный было смысл жизни, Майский стал потихоньку возвращаться в реальность. С удивлением обнаружил он, что со дня его разговора с Павлом Федоровичем в квартире родителей прошло без малого два месяца, но факт этот вызвал у него одно только пустое изумление и никакого беспокойства или сожаления. Впервые осознанно поднявшись с постели, увидел Майский и полнейший хаос, царивший в квартире, и если в зале беспорядок ограничивался видимым слоем пыли всюду вокруг и грязными тарелками, сложенными стопками на полу возле скомканной, совершенно мятой и засаленной дочерна кровати, то в кухне ситуация приближалась уже к катастрофической: раковина здесь под самый кран была заставлена посудой, остатки еды на которой успели за все это время присохнуть к ней намертво, на сплошь покрытом пятнами, мусором и крошками столе скопилось множество открытых консервных банок, среди которых в страшном количестве бегали приличного размера рыжие тараканы, последнее время частенько заглядывавшие сюда на пирушку, спускаясь, скорее всего, от соседей сверху, а в воздухе висел тяжелый тошнотворный запах, особенно сильно ощущавшийся возле раковины, под которой стояло доверху заполненное и не выносившееся уже много недель мусорное ведро. Никогда до этого не случалось Майскому находить свою квартиру в таком запущенном состоянии и первым делом принялся он за уборку. Когда же порядок в доме был восстановлен, всецело погрузился он в обдумывание своих замыслов.

Оставить свой след в истории — эта идея стала тем единственным, что сохраняло еще для Майского ценность собственного существования. Она полностью завладела им, и он вдруг в удивлении начал замечать, что всюду вокруг, в речах и мыслях самых различных людей находил он теперь подтверждения истинности своего нового смысла бытия. Не напрямую: где-то — только еле уловимыми намеками, где-то — отдельными соображениями, но везде Майский обнаруживал отклики, близкие его теперешнему мировоззрению. Он находил их в интернете, в передачах по радио, в фильмах и даже в старых своих, по многу раз перечитанных книгах, искренне удивляясь, как раньше не замечал он этих мыслей, и каждый раз все сильнее убеждаясь в том, что он пришел к пониманию истинной ценности человеческой жизни.

Но хотя Майский и обрел теперь цель, которая наполняла смыслом само его существование, он совершенно не представлял, каким образом сможет реализовать ее. Он принялся обдумывать способ запечатлеть себя в веках, но выводы, приходившие ему в голову, были самые неутешительные. Он был уже далеко не молод — ему подходило к пятидесяти, да к тому же у него совсем не было денег. «Ни времени, ни средств», — заключил он про себя, и сознание этого ввергло его в полнейшее уныние. В то же время отказаться от этого единственного оставшегося у него смысла жизни Майский никак не мог, отчего он озадачился навязчивыми и мучительными в своей безысходности поисками.

Но было у Майского еще одно дело, о котором он вспомнил сразу же, выйдя только из своей ипохондрии. Перед ним вновь со всей своей остротой встал вопрос о средствах к существованию — тех пяти тысяч в месяц пенсии, которые выплачивали ему сейчас, на жизнь просто не хватало. На эти деньги можно было только кое-как питаться, и более ничего; ему же требовалось еще хотя-бы одеваться, не говоря уже о том, чтобы оплачивать воду и свет в квартире. Припомнив, впрочем, свой визит в пенсионный фонд и разговор с Белокобыльским, Майский несколько даже приободрился: юрист обещал ему все исправить, восстановить прежний размер пенсии и вернуть невыплаченную за все эти месяцы разницу. Воодушевленный этим фактом, Майский, быстро нашел в папке, к которой он с того самого дня и не прикасался, список документов, запрошенный с него Белокобыльским, и приступил к их сбору.

Самым затруднительным из всего списка, была получить справку о подтверждении инвалидности. Эту справку выдавали на врачебно-трудовой комиссии, на которую он должен был явиться уже через три дня. В течение этих трех дней Майскому необходимо было собрать для комиссии целую кучу различных документов, или, если не получалось, ждать как минимум месяц до следующего раза. Задача была не из легких, но, за многие годы прекрасно изучивший систему и все возможные сложности, Майский успел-таки собрать необходимые бумаги. И вот, спустя три дня и обойдя за это время несколько десятков инстанций, он готов был ехать на врачебно-трудовую комиссию.