Андрей Меркулов – Тяга к свершениям: книга четвертая (страница 106)

— И что? — перебила его Литовская. — По-вашему я должна помнить каждого, с кем разговаривала несколько месяцев назад?!

— В конце прошлого года я переехал в N-ск, — ничего не ответив на это замечание, продолжил Майский, — и выплаты моей пенсии по инвалидности перевели в ваш фонд. Сразу же после этого мне снизили их с пятнадцати тысяч рублей до жалких пяти! Вы отправили меня с этим вопросом к Белокобыльскому, — он кивнул головой в сторону юриста, — который сказал мне, что пенсию обрезали якобы потому, что из расчета убрали северные надбавки, начисленные мне в Я-ске… При этом у меня есть решение суда, по которому моя пенсия не может быть ниже пятнадцати тысяч… Урезание моей пенсии незаконно, и я требую восстановить мне ее на прежний уровень!

— Что значит «вы требуете»?! — в крайнем возмущении вытаращила глаза Литовская. Она уже успела припомнить свой разговор с Белокобыльским. — Я в курсе того, о чем говорил вам Владимир Алексеевич! Ваши выплаты были снижены по причине переезда. В N-ске совершенно другой уровень пенсий и восстановить ее невозможно! Если только вы не захотите вернуться назад в Я-ск.

— То есть восстановить мне прежнюю пенсию невозможно?! — в гневной улыбке обратился к женщине Майский.

— Невозможно! Я еще раз говорю, что с вашей группой инвалидности вам полагается пять тысяч рублей — не больше!

— А региональные надбавки? — глаза у Майского вспыхнули. — Вы же можете устанавливать свои собственные коэффициенты на базовые выплаты, увеличивая, таким образом, размер пенсий. Все это есть в законе.

— Региональные коэффициенты сейчас не используются, — суетливо произнесла Литовская, отведя взгляд и мельком взглянув на юриста. — Мы не можем их применить!

— Почему это вы не можете их применить? Потому что в таком случае вы ухудшите показатели работы фонда и не получите премии в конце квартала?!

— Наша премия здесь абсолютно не причем…, — Литовская вдруг напряглась, так что даже сквозь отложившийся под щеками жир можно было разглядеть сведенные мышцы ее лица. — Мы же не можем увеличить выплаты в отношении отдельных граждан. Если сделать кому-то надбавку — допустим даже вам — придется поднимать пенсию всем! А этого фонд не сможет потянуть.

— Получается, что вы ни к кому не применяете эти коэффициенты? — испытующе уставился на нее Майский.

— Ни к кому, — насторожившись, ответила Литовская.

— И вы, — обратился он уже к Белокобыльскому, который смотрел на него прямо в упор, — наверное, считаете точно также?

Когда Майский задал свой вопрос, лицо юриста искривилось в омерзительной гримасе.

— Что же вы молчите? — снова спросил Майский. — Неужели ничего не хотите сказать Евгении Львовне?.. Тогда я расскажу некоторые подробности вашей деятельности на должности главного юриста! Например, как вы за особое вознаграждение устанавливаете отдельным гражданам повышающие коэффициенты, увеличивая их пенсии в несколько раз!

— Хватит нести эту ерунду! — разразился Белокобыльский. — Вы в чем меня обвиняете? Я вам что, мошенник какой-то?!

— Мошенник — это для вас комплемент! — еще резче продолжил Майский. — Так что, Евгения Львовна, я вам официально заявляю — повышающие коэффициенты вы активно применяете! И скажу даже больше: ваш главный юрист оформляет пенсии по инвалидности людям, которые и вовсе инвалидами не являются!

С этими словами Майский посмотрел на Литовскую: она сидела онемевшая, совсем опешившая, будто в ожидании чего-то; глаза ее бегали, но голова по-прежнему была повернута в его сторону — на Белокобыльского она, похоже, даже не взглянула.

Майский все понял.

— Вы в курсе! — с омерзением выговорил он. — Тоже во всем этом участвуете!.. Конечно! Как бы он без вас проделывал такие махинации!.. Что же вы за твари такие?! — сказал Майский, пристально глядя на Литовскую, которая, паникуя, уже не находила себе места.

Белокобыльский, между тем, тоже наблюдал сейчас за совсем потерявшейся и перепугавшейся начальницей. Сам он быстро догадался, что кроме этих общих обвинений у Майского ничего не было. «Скорее всего, Ванька снова натрепал по пьяни не того», — сходу сообразил Белокобыльский. Он прекрасно знал, что с юридической точки зрения все, о чем говорил сейчас Майский, не имело никакой силы, но Литовская об этом не знала. Она начала тонуть и с перепугу могла наболтать лишнего. Нужно было спасать ситуацию и показать начальнице, что все, о чем говорил Майский не более чем безвреднейший блеф.

— Голословные обвинения! — пытаясь обратить на себя внимание, резко, громко и настойчиво произнес Белокобыльский.

Литовская как будто опомнилась и взглянула на пожилого юриста, который только и ждал этого, продолжая значительно смотреть на нее в попытке своим взглядом, видом, выражением лица показать, что его слова в большей степени адресованы именно ей и что волноваться не о чем.

— Совершеннейшие бредни! — продолжил Белокобыльский, развернувшись уже к Майскому. — Вам какой-то алкоголик спьяну что-то там наговорил и вы посчитали, что можете прийти и начинать сыпать обвинениями?!

— Значит голословные обвинения?! — гневно произнес Майский. — А я думаю, что в прокуратуре этой информацией могут заинтересоваться!.. — он убрал руку со стола, положил ее на колено и, отстранившись назад, выпрямился всем телом. — Вы вернете мне пенсионные выплаты на прежний уровень, или я расскажу про гадюшник, который вы здесь устроили!

Услышав это категоричное требование, ядовитая желчь поднялась в Белокобыльском; остервенело зыркнул он на Майского. Злоба обуяло его, и он совершенно потерял голову.

Редко когда случались с Белокобыльским приступы безрассудной неконтролируемой ярости. Напротив, он всегда был уравновешенным, спокойным человеком, и в большей степени потому, что очень гордился своей выдержкой: она позволяла ему относить себя к особенной породе людей, к людям с «белой костью» — так любил он говаривать. Но навалившиеся на Белокобыльского в последние несколько дней проблемы буквально перевернули его жизнь с ног на голову, ввергли в состояние растерянности, полной неопределенности, вконец расшатали нервы, так что он не смог сейчас уже сдержать себя.

— Ты шантажировать меня вздумал? — прошипел сквозь зубы Белокобыльский, направив на Майского скрученный артритом указательный палец. Лицо его приобрело неистовое выражение: глаза сощурились, губы скривились и задрожали. — Напугать меня решил? Да знаешь сколько я за свою жизнь таких как ты повидал?! Ты же передо мной как облупленный сидишь!.. Да-а-а! Я прекрасно знаю подобных тебе людей! Чем меньше вы из себя представляете, чем вы никчемнее и бестолковее — тем вы озлобленней и тем больше производите шума! И знаешь что? ты самый озлобленный из всех кого я видел и производишь больше всего шума!!! — уже кричал Белокобыльский, брызжа слюной, которая белой пеной скопилась в уголках его рта. Повинуясь вырвавшимся эмоциям, он даже привстал со стула, говоря быстро, громко, почти захлебываясь, не прекращая при этом тыкать в Майского пальцем и сверлить его взглядом. — Ты, конечно, думаешь что очень важный, очень значительный! Любишь, наверное, в зеркало на себя смотреться и размышлять какой ты особенный, необыкновенный человек?! О да-а! именно так ты и думаешь! Но в твоей маленькой глупой головенке не укладывается, что на самом-то деле ты никто, пустое место!.. Я очень хорошо знаю таких как ты! Ты ходишь по всевозможным организациям и инстанциям, и в каждой из них скандалишь, кричишь, требуешь, судишься! При этом ты, дурачок, сам не понимаешь, зачем это делаешь! Ты, конечно, придумываешь себе какие-то обоснования, какие-то причины, задачи! Эти причины и задачи кажутся тебе существенными и важными, но истинный твой мотив заключается в том, что все эти действия придают тебе ощущение веса, значимости в обществе! Ты негодуешь, скандалишь, кричишь, ругаешься и судишься лишь потому, что это дает успокоение твоему нутру, дает тебе возможность почувствовать себя кем-то важным! Но это лишь иллюзия; на самом же деле, несмотря на весь шум, который ты производишь, ты так и остаешься не более чем убогим ничтожеством!!!

В продолжение речи Белокобыльского раскрасневшийся Майский сидел почти не шевелясь, часто дыша и исподлобья смотря на юриста. Все сказанное причиняло ему невыносимые страдания; слова Белокобыльского подобно ударам ножа терзали и мучили его, проникая в самую глубь души. То, что все его судебные споры и тяжбы, и годы борьбы были по своей сути бессмысленны, оказались просто бесследно развеявшимся дымом, не задевало Майского — он сам уже прекрасно осознал и принял этот факт. Его уничтожала другая мысль — мысль о том, что он никто, пустое место, а его жизнь не более чем нелепая конвульсия ущербной личности. На протяжении последних месяцев эта мысль не покидала Майского: все ближе и ближе подходила она к нему, нависали над ним, а он, не в состоянии окончательно принять ее, отчаянно бежал в иллюзорную туманность призрачной надежды. Но сейчас, когда Белокобыльский озвучил ему эти самые сокровенные, пугающие мысли, перед Майским вдруг раскрылась вся их реальность и очевидность, и они вспыхнули с такой силой, что у него помутнело в голове.

Но эти же мысли, озвученные Белокобыльским, явились ярчайшим доказательством того, что размышления Майского, то видение реальности, к которому он несколько месяцев продирался сквозь туман подсознания, все его последние выводы были верными. Высказывания Белокобыльского как ничто другое укрепило Майского не только в отношении к себе, своей жизни, но и в понимании причин, почему так произошло. Невыносимой, лютой злобой проникся он к Белокобыльскому и Литовской; его охватила такая ненависть, что зубы свело, голова пошла кругом, и он, не в силах ничего произнести, еще некоторое время тупо и молча смотрел в преисполненное пренебрежением ухмыляющееся лицо Белокобыльского.