Андрей Меркулов – Тяга к свершениям: книга четвертая (страница 108)

На улице наступила уже кромешная темнота. Майский лежал на спине, вытянув руки вдоль тела, смотря вверх, на потолок, хотя и не мог ничего увидеть во мраке. Тяжелые мысли не отпустили его, а наоборот начали все нарастать. В установившейся ночной тишине и темноте не было сейчас никаких движений, звуков, ничего, кроме него самого и его мыслей, мыслей, составлявших для него всю реальность. Постепенно, глаза Майского привыкли к мраку, и он смог разглядеть потолок, стоявший у кровати в ногах сейф, шкаф, стену — лихорадочно пытался он зацепиться за что-нибудь, но мучительные мысли не покидали его. Как же тяготили его эти гнетущие и тревожные переживания. Как хотел он сейчас избавиться от своих мыслей, выбросить их из головы, забыть, не думать, но не в состоянии был этого сделать. Пролежав на спине с полчаса, он перевернулся на бок и уставился в рисунок на обоях. Испепеляющие его переживания не стихали. Он перевернулся на другой бок, закрыл глаза и долго лежал, не открывая их, пытаясь только сменить направление своих мыслей. Вдруг он спрятался с головой под одеяло, весь сжался, зажмурился, стиснул зубы — все было тщетно. Кажется, чем усиленней он пытался справиться с мучавшими его мыслями, тем быстрее и яростнее они вновь настигали его. Отчаяние, тревога и страх блуждали в Майском, нарастая как снежный ком, все сильнее будоража сознание. О себе, своей жизни думал он, а в голове громом снова и снова раздавались слова Белокобыльского и Литовской.

Долго лежал Майский, силясь забыться, ворочаясь из стороны в сторону, раздираемый изнутри тягостными переживаниями; но постепенно мысли его замедлялись и сон, происходивший из крайней изможденности всего организма, незаметно подкравшись, все же завладел им.

∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙∙

В ужасе проснулся Майский. Жуткий кошмар привиделся ему. Совершенно мокрый от пота, содрогаясь всем телом, он подскочил на кровати и испытал невероятное облегчение, поняв, что кошмар оказался лишь сном. Несколько раз глубоко вздохнув и чуть успокоившись, Майский попытался вновь вернуться к своему видению, но, странное дело, совершенно ничего не отложилось у него в голове. Сон, который только что смертельно напугал его, содержание которого он прекрасно помнил всего какую-то минуту назад, когда проснулся, этот же сон бесследно исчез из памяти. В одно мгновение от него не осталось ничего: ни одного персонажа или события, ни малейшего образа или звука — только ощущение рожденного им дикого необычайно реалистичного глубинного страха.

Все еще тяжело дыша, Майский повернулся к окну. Погода на улице стояла пасмурная и хмурая, но даже при этой сплошной облачности было уже совсем светло. Он снова лег в ковать и, оборотившись к стене, накрылся одеялом, вовсе не замечая, что и одеяло и простыня насквозь промокли от пота. Душа его горела прежним, испепеляющим пламенем.

Прошло полчаса, может быть час, прежде чем Майский смог подняться с кровати. Он оделся, умылся, а когда вновь вернулся в зал, то просто замер прямо посреди комнаты, медленно и безразлично озираясь по сторонам. Пробыв на одном месте минут пять, несколько раз окинув взглядом все вокруг, да так и не найдя ничего, Майский развернулся и направился на кухню; однако и здесь он лишь встал как вкопанный, не в состоянии понять, зачем вообще пришел сюда. Есть он совершенно не хотел, но, все же открыв для чего-то холодильник и увидев, что тот был совершенно пустым, вдруг вспомнил, что сегодня ему непременно нужно было купить хоть каких-то продуктов. С этой мыслью Майский вернулся в зал, неторопливо оделся, взял свою банковскую книжку и вышел из дома.

На улице все было бело и чисто. Нависшие над городом плотные облака за ночь успели полностью укрыть его свежим снегом и вместе с тем принести с собой необыкновенное тепло. Было всего градусов пять ниже нуля, безветренно и спокойно, так что еще сыпавшиеся с неба редкие снежинки мерно и безмятежно опускались на землю.

Майский обогнул дом и вышел к улице. Прежде чем идти в магазин, ему нужно было снять деньги в банке, куда он и направился сейчас; но, только ступив на тротуар и оказавшись среди прохожих, Майский совершенно потерялся, зажался. Конечности его будто онемели, спина ссутулилась, плечи и голова поникли, все мышцы напряглись, а лицо скривилось в озадаченно-измученном выражении; потупив взгляд, он сунул руки в карманы и, плотно прижав их к телу, весь съежился, как бы в стремлении сделаться совсем маленьким, незаметным.

Майского бередило и терзало мучительное ощущение собственной ничтожности; до этого выраженное в нем лишь косвенно, сейчас оно трансформировались в окончательную убежденность. Но подсознательно он находил себя не просто ничтожеством, а как пугающе точно вывел вчера Белокобыльский ничтожеством поверхностным, недалеким, эгоистичным и озлобленным, и раздавленный этой неподъемной ношей Майский вдруг почувствовал, что недостоин находиться среди людей, не имеет права даже просто появляться на улице. Страх, а следом и глубочайшее чувство вины вспыхнули в нем; никогда прежде эти, столь знакомые ему эмоции, не выражались с такой отчетливой, всеобъемлющей, всепоглощающей силой — они полностью завладели им, буквально сковав тело и разум.

Стараясь быть как можно более незаметным, Майский прижался к самому краю тротуара, то и дело чуть не сваливаясь на ходу в сугробы. Он ни на кого не смотрел, вообще почти не поднимал головы, будто не имея на это морального права; если же кто-то проходил рядом, навстречу ему, то он тут же весь зажимался, замедлял шаг, практически останавливался, боясь столкнуться или просто помешать движению идущего навстречу человека.

Майский не осознавал причины своего оцепенения, а лишь чувствовал в себе сильнейшее смятение и неуверенность. Ему казалось, что он выглядит крайне нелепо и невнятно; представлялось, что он неправильно держится, не так шагает, движется. Всеми силами он пытался взять под контроль свое тело, но от этого действия его становились только еще более топорными, а сознание вверглось в совершеннейший ступор. С огромным трудом Майский шел вперед, думая лишь о том, как бы скорее добраться до банка. Однако пройдя сосем немного, он вдруг заметил что находится возле дома родителей, и тут же направился к нему, не имея ни малейшего понятия, кого и зачем хотел там увидеть, не задумывался даже о том, ждали его или нет.

Оказавшись на лестничной площадке, Майский позвонил в дверь квартиры. Никто не открывал. Выдержав продолжительную паузу, он позвонил снова; затем еще, и еще — по-прежнему молчание. Тогда он наклонился и прислушался — в квартире была гробовая тишина. Не уловив ни единого звука, Майский отстранился и уставился на дверь. В растерянности стоял он несколько минут, не звоня больше и, в тоже время, не решаясь уйти, как вдруг неожиданная мысль озарила его: он выхватил было из кармана телефон, но вместо того, чтобы набрать какой-нибудь номер, молча вперился в него глазами. Кому звонить? Что и как говорить? — эти вопросы завертелись в его голове и, кажется, ни на один из них он не мог найти ясного ответа. Сознание Майского смешалось и он, недвижимый, лишь продолжал смотреть на телефонный аппарат. Внезапно раздался звук открывающегося замка и дверь, что находилась слева от него, отворилась. Все произошло в полнейшей тишине: этому не предшествовало никаких шагов, никакого движения, шума — дверь просто раскрылась в одно мгновение, резко и неожиданно, так что Майский с перепугу даже выронил из рук телефон.

— Здравствуй Максим, — раздался чуткий голос показавшейся из приоткрытой двери пожилой женщины — соседки Павла Федоровича и Юлии Романовны. Она была одета по-домашнему и очевидно не собиралась покидать квартиру.

— Здравствуйте, — ответил ей Майский, подбирая детали разлетевшегося при ударе об пол телефона.

— Дома-то нет никого, — продолжила старушка. — Сутра как все ушли, так и не появлялись… А ты что хотел-то? Скажи — я передам, когда кто-нибудь придет.

— Нет, спасибо… Я уже ухожу… Спасибо…, — поднявшись, отрывисто и невнятно пробубнил Майский, стыдливо пряча глаза и даже ни разу не взглянув на пожилую женщину.

— Если хочешь, можешь у меня подождать…, — добавила совсем сбитая с толку старушка вслед Майскому, который уже сбегал по лестнице, спеша оставить подъезд.

Никогда еще дорога до банка не была для Майского такой долгой и мучительной. Добравшись же до места, он обнаружил внутри множество самого разного народа и, выяснив кто последний, принялся ждать своей очереди. Стоя в угнетенном своем состоянии в заполненном людьми холле банка с огромным трудом Майский сдерживал себя от того, чтобы, бросив все не выбежать прочь, но, скрепившись, прождал-таки почти полчаса и, получив свои четыре тысячи девятьсот семьдесят рублей, не мешкая направился к дому.

Майский был подавлен: нараставшие тревожные ощущения распаляли его чувства и путали разум. Мучительные мысли, что все окружающие смеются над ним, что он всеми презираем, всем ненавистен, сводили его с ума. Идя по улице, он маневрировал в разные стороны, стараясь никому не мешать, но при всем его внутреннем желании и прилагаемых усилиях то и дело не в состоянии был сходу разминуться с попадавшимися навстречу людьми: сойдясь с кем-нибудь почти вплотную, он предпринимал судорожные попытки обойти человека, которые удавались, как правило, не ранее чем с третьего раза. Каждая подобная ситуация еще больше угнетала Майского: ему казалось, что он представляет жалкое зрелище; находиться в окружении людей стало для него мукой. Вдруг справа раздался громкий в несколько голосов смех: сходу бросив в сторону беглый взгляд, Майский заметил небольшую группу молодых людей, которые стояли вместе, но совсем не общались друг с другом, а все как один расплывшись в широких открытых улыбках, смотрели в его направлении. Майский резко отвернулся, совсем смешался. Движения его сделались еще более неловкими: он уже еле держался на ногах, шаркая на ходу ботиками и несколько раз чуть не запнувшись буквально на ровном месте. Грудь Майского сковало, так что он не мог толком вздохнуть, голова кружилось, сердце неистово колотилось, и хотя он шел совсем небыстро, весь с макушки до ног был мокрый от пота. Пройдя еще метров сто, совершенно вымотанный, чувствуя, что не в состоянии больше находится на заполненном людьми тротуаре, он из последних сил нырнул в показавшийся справа между домами проход.