Андрей Меркулов – Тяга к свершениям: книга четвертая (страница 105)

В суде подтвердились самые сокровенные опасения Белокобыльского — то, о чем он еще только утром боялся даже подумать. Он терял земельный участок, в который вложил почти весь свой накопленный наличный капитал, и потеря недвижимости означала для него крушение прежних планов. Белокобыльский прекрасно понимал, что работать ему осталось от силы года два, и если несколько дней назад осознание данного факта дарило ему множество приятных эмоций, позволяя вволю помечтать, то теперь мысль о скором и неизбежном выходе на пенсию стала для него кошмаром. Он лишился покоя и присутствия духа: нервы его, и без того потерявшие с возрастом былую стойкость, пришли в безудержное, лихорадочное состояние, так что по возвращении из суда вечером того же дня, он даже разругался с супругой, с которой за пятьдесят лет совместной жизни притерся так, что уж и забыл, когда в последний раз между ними возникали разногласия.

Все выходные Белокобыльский провел в разъездах, консультируясь со специализирующимися на земельном законодательстве адвокатами. В конце концов, он решил прибегнуть к помощи бывшего своего коллеги из Обкома и сегодня с утра пораньше они вдвоем встретились в здании суда, чтобы внимательно ознакомиться с делом. На протяжении трех с лишним часов они изучали документы и в итоге пришли к удручающим выводам: шансов вернуть собственность у Белокобыльского практически не было, а рассчитывать можно было разве только на получение в качестве компенсации один из участков в земельном наделе, предоставляемом администрацией района специально для этих целей. Однако последнее обстоятельство Белокобыльского никоим образом не удовлетворяло: выделяемый земельный надел находился в семнадцати километрах дальше от города, в чистом поле вдалеке от трассы и не имел ни дороги, ни водопровода, ни вообще какой-либо инфраструктуры, а потому участок там стоил несоизмеримо дешевле, если его вообще кто-нибудь согласился бы купить.

Адвокат, ознакомившись с делом, расценил его как заведомо проигрышное, посоветовал не ввязываться в бессмысленные тяжбы с государством, выразил свое сожаление по этому поводу и уехал, а Белокобыльский, озадаченный и заведенный, подгоняемый гневными телефонными звонками начальницы, направился на работу. Он спешил как мог и, покинув здание суда, уже спустя двадцать минут шел по коридору пенсионного фонда. Только что Литовская в очередной раз звонила ему и крайне недовольным тоном потребовала по приезду на работу незамедлительно появиться у нее, что он и собирался сделать сейчас, предварительно заглянув в свой кабинет, чтобы раздеться и оставить портфель с документами.

Зайдя к себе, Белокобыльский снял кожаный плащ и, бросив его вместе с портфелем на стоявший у двери стул, вышел назад в коридор. Но только он закрыл кабинет, как почувствовал, что сзади к нему кто-то подошел. Белокобыльский развернулся: рядом с ним стоял невысокий щуплый лысый мужчина, в котором он сразу узнал Майского.

— Вы не уходите далеко. Нам нужно с вами поговорить, — обратился Майский грубым, даже каким-то угрожающим тоном. Лицо его было особенно напряженным, хмурым и сосредоточенным, а сам он, подойдя совсем близко, вплотную к юристу, практически прижал того к двери.

— У меня сегодня не приемный день, — машинально бросил Белокобыльский, отстраняясь и пытаясь протиснуться в сторону от напористого гражданина.

— А я не на прием пришел. И вы уделите мне время! — слова Майского прозвучали столь категорично и требовательно, что Белокобыльский, в спешке не придавший прежде его появлению особого значения, остановился и уставился на него в упор.

— Это почему же? — сдвинув брови, раздраженно спросил юрист. — Мы кажется, в прошлый раз с вами все подробно обсудили. Что еще вам не ясно?!

— Я предлагаю поговорить в кабинете.

— Да мало ли что вы предлагаете! — выпалил совсем сбитый с толку Белокобыльский. — Что у вас за вопрос?!

— Вопрос связан с Иваном Сергеевичем.

— С Иваном Сергеевичем? — заметно тише повторил юрист; выражение его лица потеряло прежнюю воинственность и в нем осталось одно лишь замешательство. — Мне сейчас нужно зайти к начальнице, а после мы с вами побеседуем, — проговорил он и, не мешкая больше ни секунды, направился вглубь коридора.

Зайдя в кабинет Литовской, Белокобыльский застал ее за чаепитием. Она как обычно в это время дня сидела за столом и потягивала напиток из огромной белой фарфоровой кружки, чем-то напоминающей своей формой бадью, то и дело опуская жирные пальцы в лежащую рядом обертку из фольги и доставая оттуда дольки слегка подтаявшего шоколад.

— Ну, наконец-то, — недовольно произнесла она при виде Белокобыльского. — Куда вы запропастились? Я вас уже больше двух часов жду! — с этими словами Литовская положила очередную дольку шоколада себе в рот и, смачно облизав испачканные пальцы, отставила кружку вместе с оберткой на край стола.

— Евгения Львовна, никак не получалось освободиться раньше, — сходу покаялся Белокобыльский, опускаясь на стул. — Летел, как мог…

— Плохо летели, Владимир Алексеевич, — грозно прервала его Литовская. — Вы работаете на должности главного юриста — единственного юриста в подразделении. В пятницу вы ушли раньше; сегодня отпросились, да еще и опоздали! Мне нужно срочные вопросы решать — а вас не найти! У вас со здоровьем что-то?

— Нет. Со здоровьем все в порядке.

— Со здоровьем все в порядке. Это хорошо, — приподняла брови Литовская. — А то возраст уже; тяжело, хочется отдохнуть. Возможно и дела у вас какие-нибудь важные. С этой точки зрения я вас, конечно, могу понять. Но вы уж определитесь: желаете ли вы продолжать работать или хотите отправиться на заслуженный отдых. Нужна вам эта работа или нет?.. И если нужна, Владимир Алексеевич, будьте добры соблюдать установленный распорядок дня!..

Белокобыльский молчал, прекрасно понимая, что любые слова оказались бы сейчас совершенно неуместными, и требовалось только терпеливо выслушивать упреки начальницы, которая вдруг стала ему до омерзения противна. Все что раздражало его в Литовской, вся ее взбалмошность, несдержанность и самодурство, которые раньше он умудрялся игнорировать, сейчас окончательно вывели его из равновесия. Если бы столь сильная неприязнь возникла у Белокобыльского всего неделю назад, он, наверное, не стал бы терпеть и просто ушел бы на пенсию; но сейчас, в свете прошедших событий ситуация для него осложнилось настолько, что одни лишь намеки начальницы на увольнение многократно усилили его внутренне беспокойство и страх.

— …У нас тут вообще завал, — продолжала, между тем, Литовская. — Сутра снова звонили по поводу последних перечислений.

— Все оформлено.

— Оформлено — это понятно. Но мне нужно было знать когда ушло… Да мало ли еще какие вопросы — а вас нет! Давайте все теперь будем к обеду приходить, или вообще — когда захочется…

Литовская говорила дальше, но Белокобыльский уже перестал ее слушать — его вновь поглотили размышления об участке.

«Еще инвалид этот ненормальный, — вдруг вспомнил он о Майском, и эта внезапная мысль вконец растревожила его. — Зачем снова пришел? От Ивана говорит. Его-то он откуда знает?.. А тому дурочку спокойно не сидится, все куда-то лезет!», — думал Белокобыльский как раз в ту минуту, когда дверь кабинета открылась, и внутрь зашел Майский.

— Здравствуйте, Евгения Львовна, — сказал он, проходя и усаживаясь на один из расставленных возле стола стульев, прямо напротив сидевшего тут же юриста.

Литовская прекратила свой монолог. Она на секунду растерянно взглянула на Белокобыльского и, поняв, что тот также пребывал в замешательстве, вновь обратила свое внимание на Майского.

— Что вы хотели? — нахмурившись, грубо поинтересовалась она, совершенно сбитая с толку появлением незнакомого мужчины, который не только бесцеремонно прервал ее, но еще и без всякого приглашения расположился в кабинете, даже не удосужившись при этом снять верхнюю одежду.

Майский молчал. Заходя он и не думал, с чего начнет разговор, но переполняемый эмоциями просто ждать в коридоре больше не мог.

— Мне нужно с вами поговорить, — наконец, заявил он, опустив локоть правой руки на стол, а свесившейся кистью зажав предплечье левой.

— Вы что не видите? я уже разговариваю! — в гневном негодовании воскликнула Литовская. Краткое и прямое объяснение Майского возмутило ее. — Выйдите! Я приму вас, когда закончу, в порядке общей очереди!

— Я не выйду, пока не поговорю! — тоже повысив голос, решительно и безапелляционно сказал Майский.

Литовская замолчала на мгновение.

— Что вы хотите?! Только быстро! — с видом крайнего недовольства произнесла она, отведя взгляд на лежавшие рядом бумаги.

В обычной ситуации Литовская не стала бы ни о чем разговаривать с нахальным гражданином, но вид не спавшего уже больше суток Майского, который сидел весь распаленный, содрогающийся в нетерпении, с раскрасневшимися, пылающими гневом глазами излучал такую энергию, такую безудержную и даже безумную силу, что она несознательно, повинуясь только своим первобытным животным инстинктам, поостереглась идти на прямую конфронтацию и решила выслушать его.

— Меня зовут Максим Леонидович Майский, — задыхаясь от эмоций, начал он. — Я приходил к вам в августе…