Андрей Меркулов – Семьи: книга третья (страница 77)
— Да это тебе все кажется, — усмехнулась Ольга.
— Ничего мне не кажется! — раздраженно выпалил Юрий. — Зачем, по-твоему, она лезет между нами, когда мы валяемся вдвоем?!
— Просто. Ей скучно одной, и она тоже хочет с нами полежать.
— Да не хочет она с нами лежать! — все более распалялся Юрий. — Хоть раз было такое, чтобы она предложила поваляться?! Было такое, чтобы вы лежали вдвоем?! Ей это не нужно! Я предлагаю, чтобы она лежала с твоей стороны, а ты в серединке, но ее же и это категорически не устраивает. Лежать возле тебя ей вообще не интересно. Она настойчиво лезет между нами до тех пор, пока ты не выходишь из себя и мы не встаем. Именно этого она добивается! Не валяться она хочет, а разделить нас! Как ты этого не видишь?! Это же совершенно ясно! В такие моменты ею движет одно-единственное желание — не дать нам быть вместе, и, удовлетворив его, она полностью успокаивается!
— Все это ерунда!
С силой зажмурив глаза, Юрий тяжело выдохнул и в какой-то отчаянной досаде опустил голову, но через секунду встрепенулся.
— Сейчас. Подожди.
Подойдя к столу и достав из шкафчика книгу со множеством вкладок, он некоторое время листал ее по отмеченным страницам, а затем, остановившись на одной, эмоционально обратился к супруге.
— Слушай: «Восьмилетняя девочка одних моих знакомых пользуется случаем, когда мать выходит в кухню из-за стола, и провозглашает себя ее преемницей: “Теперь я буду мамой! Карл, хочешь еще зелени? Возьми, пожалуйста!”» Или вот тоже: «Одна способная, очень живая девочка восьми лет, обнаружившая особенно ярко признаки этой детской психологии, говорит даже прямо: “Пусть мамочка умрет, папочка женится на мне, я буду его женой”». Понимаешь?! Во всех приведенных случаях ясно прослеживается желание дочки занять место матери!
— Это не про нашу семью.
— Как не про нашу-то?! Помнишь, мы ехали с Сашей в машине, и она увидела на улице плакат, на котором были изображены принц, принцесса и тигр. Помнишь, что она сказала?! Она сказала, что я принц, она принцесса, а ты тигр!
— Я ничего такого не помню.
— Ха. Конечно, не помнишь, — усмехнулся Юрий. — Ты наверняка вообще не придала значения ее словам… А вот недавно было (тоже, по-моему, при тебе): она высказала сожаление, что ее назвали Саша. Я спросил, какое имя она бы хотела, и она сказала — Оля.
— У меня иногда такое ощущение возникает, будто ты нас изучаешь. Как каких-то зверьков подопытных… Что это за книга? Ее американец написал?
— Какая разница? — растерянно посмотрел на супругу Юрий.
— Американской ерунды начитался.
— Нет. Не американец, а немец. Ну, вернее, австриец… К чему ты это вообще?! По-твоему, если книгу написал американец, значит, это непременно какая-нибудь ерунда?! Ты непробиваема! Вся твоя жизнь — один сплошной стереотип!
Рьяно пытаясь донести до супруги свою точку зрения, Юрий уже почти кричал от переполнявших его эмоций, но, подняв взгляд на жену, вдруг совершенно смешался: смотря прямо на него, Ольга широко и весело улыбалась всеми мышцами разрумянившегося лица. Не понимая почти ничего из того, что говорил муж, и в то же самое время видя, как предельно серьезно, настойчиво и пылко он тщетно пытается ей что-то растолковать, она вдруг испытала неконтролируемый прилив смеха, так что вот-вот уже готова была прыснуть самым задорным хохотом.
При взгляде на супругу Юрий вконец оторопел, словно сверху на него вылили ушат холодной воды. Внезапно ясное сознание того, что жена не только совершенно не понимает, но и не хочет его понимать, что все так волнующие его мысли и переживания для нее не имеют ни малейшего значения, а приводимые им доводы просто наталкиваюся на ее автоматические отрицания, в момент отрезвило его. Несколько секунд он молча отрешенно глядел на супругу, а затем, медленно опустив плечи и голову, еще некоторое время тупо пялился вниз, в пол.
— Оля, ну так же невозможно, — наконец проговорил Юрий, подняв на жену потерянный отчаянно-бессильный взгляд. — Ты меня совсем не слышишь. Даже не пытаешься услышать.
— Пойдем есть. Наверняка уже все остыло, — подходя к двери, сказала Ольга, но не успела она еще договорить, как из коридора послышался отчетливый топот быстрых детских ног.
Следуя за женой на кухню, Юрий по пути заглянул в зал: Саша сидела возле телевизора, но по ее неестественной напряженной позе, по предельно сосредоточенному лицу было ясно, что она только-только вбежала и пытается сделать вид, что не переставала смотреть мультики. Поняв, что дочка могла слышать из коридора все, о чем он так громко говорил с женой, Юрий ощутил сильнейшую досаду на себя за свою неосторожность: чувство вины сдавило ему грудь, и тут же в ответ на возникший эмоциональный дискомфорт подсознание услужливо предоставило ему удобный объект для вымещения напряжения.
— Долбаные советские дома, — пройдя на кухню, раздраженно проговорил Юрий. — Шестьдесят квадратных метров — и это называется трехкомнатная квартира?
— Радуйся. Люди в однокомнатных с детьми живут. А иногда еще и с родителями.
— Хах. Да знаю я, — поняв истоки своей внезапной озлобленности, рассмеялся Юрий. — Я злюсь на наши советские квартиры, потому что иначе мне пришлось бы злиться на Сашу за то, что она подслушивала, или на самого себя за то, что говорил громко, не подумав, что она может все слышать. На дочку я не могу злиться: ее любопытство к нашему разговору вполне естественно, и мне следовало бы предвидеть это; злиться же на себя тяжело, и потому злюсь на квартиру.
Глава IX
С того момента, как Полина узнала о беременности любовницы мужа, прошло два месяца, и все это время она продолжала жить дома, куда Завязин почти перестал приезжать. Он появлялся раз или два в неделю, ночевал и того реже, приходя, как правило, лишь затем, чтобы взять какие-нибудь свои вещи. Супруги общались, но общались предельно осторожно, даже настороженно: все обстоятельства жизни мужа на стороне стали теперь известны Полине, и положение было мучительно для обоих.
Гложимый чувством вины перед женой, Завязин старательно оттягивал момент, когда надо будет поставить ее перед необходимостью освободить квартиру. Фактически проживая теперь у любовницы, он всеми силами сдерживал ее негодование постоянными уверениями, что организует переезд сразу же после родов, пока она будет находиться в родильном отделении, так что младенец и дня не проведет на съемной квартире. С супругой же вовсе не касался этого вопроса: несмотря на то, что срок, определенный Любе акушером, уже прошел и роды ожидались со дня на день, он не желал выходить на мучительные объяснения столь долго, сколько это только было возможно.
Со своей стороны, и Полина избегала любых разговоров о будущем своем положении. Впереди ее ждала одна сплошная неопределенность, предвещавшая целый шквал проблем, и самое ужасное заключалось в том, что ей вскоре суждено было остаться без единого близкого человека рядом. Разверзнувшаяся перед Полиной перспектива до того страшила ее, что она была не в состоянии даже подумать о будущем, не говоря уже о том, чтобы в какой-либо мере приблизить его. Самостоятельно сделать шаг навстречу жуткому одиночеству, съехав с квартиры или хотя бы просто инициировав разговор с супругом, было для нее абсолютно невозможно. Сердце ее сжималось в тревоге, стоило только Завязину появиться дома, и она, трепеща всем существом, ждала, что вот сейчас он скажет ей
Страшась думать о будущем, Полина жила одним днем, пытаясь всецело занять себя настоящим, текущим моментом. Но если на работе у нее еще получалось убежать в дела, то вечера, когда она была предоставлена сама себе, превращались в нестерпимую пытку, и тогда она хваталась за единственное, что у нее только оставалось, — она спасалась надеждой. На чем основывалась ее надежда, она не знала и не могла знать, но таившиеся в душе смутные упования, что Завязин в конце концов останется с ней, давали ей хоть какое-то успокоение, чтобы заснуть, и силы, чтобы, проснувшись, подняться с кровати. Каждый раз, когда муж ночевал дома, надежда ее вспыхивала с новой силой: лежа в своей комнате, Полина вслушивалась, как он ходит по залу, как ворочается на диване, а когда раздавался знакомый ей храп, сама засыпала в упоении. В течение последних двух месяцев она предприняла еще одну поездку к ясновидящей бабке в О-ху и несколько раз ходила в церковь поставить свечку святой Ксении, покровительнице семьи, продолжая в глубине души верить, что они с Завязиным, несмотря ни на что, будут вместе.
Свое невыносимое положение Полина в состоянии была обсуждать только с двумя людьми: Ольгой и Кристиной. Ольга искренне сочувствовала подруге и тем немало поддерживала ее, а Кристина, живо интересуясь любыми подробностями их с Завязиным взаимоотношений, в то же время все силы прикладывала к тому, чтобы разорвать эту связь. Прекрасно зная из личного опыта, что, оставаясь эмоционально полностью поглощенной супругом, Полина делала свое положение мучительным до невозможности, она упорно старалась вырвать подругу из пучины прошлого, помочь по-новому взглянуть на мир, дать понять, что происходящие в ее жизни перемены являются отнюдь не концом, а, напротив, началом чего-то нового и, возможно, куда более интересного. Ни в какую не отдавая обручальное кольцо (отделываясь отговоркой, что в домашнем бардаке не может его отыскать), Кристина всячески пыталась устроить так, чтобы подруга завязала новое знакомство с мужчиной. Она достала Полине билет на свою корпоративную вечеринку, несколько раз организовывала ей выезды в ночные клубы и даже умудрилась подвигнуть на сплав по реке на плотах; а накануне пригласила на двойное свидание, с огромным трудом, но все же уговорив подругу встретиться сегодня вчетвером с двумя ее знакомыми холостыми мужчинами.