Андрей Меркулов – Литовский узник. Из воспоминаний родственников (страница 17)

Недалеко, в редком осиннике, стоял рогатый красавец лось и, не обращая внимания на Марью, спокойно кормился. Он пришлепывал к осинке свои толстые плотные губы, отдирая кору, неторопливо жевал. Грубая шерсть лоснилась на его здоровом теле. «Кушай, кушай, не бойся меня», – сказала Марья негромко. Стройный зверь обернул к ней кривую выгнутую морду, посмотрел круглым большим глазом, дернулись его ноздри. Он медленно вынес свое огромное тело из осинника и, выбрасывая вперед длинные ноги-ходули, легко, непринужденно побежал по вязкому болоту.

Марья подустала ходить, у нее закололо в груди, но она добрала котелок и пошла к выходу на круговину. С трудом поднявшись наверх, она выпрямилась и тут же схватилась за сосновый сук. Глаза застлала темнота, в голову ударила густая волна, пошла по телу. Руки, ноги затряслись мелкой дрожью, ее охватила слабость. Марья медленно, держась за ствол, опустилась, прислонилась спиной к дереву. Котелок с клюквой стоял рядом; она хотела отодвинуть его, но не было сил пошевелить рукой. «Что это, – подумала она, – не может быть, сейчас отойдет, как-нибудь дойду потихоньку». Она долго сидела, не шевелясь, зрение медленно возвращалось, но слабость не проходила. Огромная, непонятная тоска вливалась в сердце. Временами она впадала в странное забытье, словно сознание покидало ее, возвращалось вновь, и она не могла понять, где находится. Короткие быстрые видения пролетали перед ней.

Вот она видит родную деревню в ясный летний вечер. Жаркое солнце оканчивает свой высокий круг за горой, косые лавы золотого света заливают ее вершину, окрестные поля, вспыхивают слепящими огнями на стеклах окон. Солнце медленно садится за гору, и оттуда широким веером бьют его лучи-стрелы, отсекая окутанную прозрачным сумерком деревню от близкого голубого неба, где, провожая уходящий день, резвятся быстрые птицы. Эти вееры дымчато-золотых лучей, постепенно подымаясь, устремляются ввысь, исчезая в угасающем бирюзовом небе.

Марья видит себя молодой, счастливой, с заплетенными в длинную косу темными волосами, в цветастом васильковом платье. Ладная, красивая, она идет с Иваном Антиповым деревенской околицей. Они спускаются по уклону к реке, и ей приятно волнующее дрожание его сильной руки, смотреть, как он внимательно следит, куда ступает ее нога.

Вот они стоят у аналоя перед священником. Он в тяжелой серебряной ризе с золотым крестом на спине, высокий, красивый, с длинными, гладко уложенными назад волосами. Держа в левой руке две зажженные свечи, он правой благословляет жениха, затем невесту, подает им свечи. Улыбка счастья застыла на ее лице. У нее дрожали руки, подкашивались ноги, она смотрела на всех и не видела никого. Долетел негромкий голос: «Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веков». Марья поглаживает обручальное кольцо на пальце, слушает напевные слова молитвы: «Оставит человек отца своего и матерь и прилепится к жене своей и будета два в плоть едину. Тайна сия велика есть…» Голос священника аналоя мягкий, торжественный, все звучит в ее ушах: «Венчается раба божия Мария рабу божию Ивану во имя Отца и Сына и Святого духа. Аминь». Голова ее склоняется под благословение, а из глаз текут слезы.

Марья очнулась, сознание вернулось к ней, влажными глазами она огляделась вокруг. Безмолвно, неподвижно стоял высокий лес. Какая-то птица крикнула невдалеке. Марья подняла голову, посмотрела вверх. Над лесом голубело небо, светло-серая мохнатая туча набегала на вершину сосны. Голова была чистой, ясной, дрожь в теле прошла, но слабость и тупая боль, тоска в сердце не уходили. «Надо как-то идти, – подумала она, – а то не встать будет». Она отодвинула подальше котелок, повернулась и, держась за ствол обеими руками, поднялась. Постояла недолго, отдышалась и, медленно переставляя слабеющие ватные ноги, пошла к дороге.

Она успела сделать несколько шагов. Сердце ее вдруг страшно заколотилось, его пронзила огненная молния, перед глазами полыхнуло пламя, и в угасающем сознании она стремительно полетела в глубокую, бездонную пропасть и уже ничего не видела, не слышала.

Нашли ее на другой день. Она лежала на спине, раскинув руки; ее полузакрытые глаза глядели вверх на густые вершины сосен, а рядом, в пяти шагах, краснел кровяными ягодами алюминиевый солдатский котелок.

Хоронили Марью через два дня. Накануне ударил мороз, нагнало серых свинцовых туч, и с вечера долго шел мягкий пушистый снег. Белым рыхлым покрывалом накрыл он поля, дороги, крыши изб. Зима начала хозяйничать над землей. С утра небо было светлое, высокое, но у горизонта серело, и оттуда медленно приближались снеговые тучи. Все было торжественно и тихо.

Марья лежала в гробу, сложив на груди желтые высохшие руки. Ее восковое лицо с ввалившимися щеками было спокойно. Седую голову укрывал разрисованный цветами платок, в руках она держала маленькую иконку.

Открытый гроб несли на кладбище мужики на двух длинных, обернутых холстом шестах. Впереди шли Павел Шишов и Петька Грушин, неподвижно и прямо смотревший перед собой. Гроб поставили рядом с могилой Ивана у свежевырытой ямы, уже запорошенной за ночь снегом, только стены желтели сыпучим песком. Тихо переговаривались старухи, от реки доносился стук ведер. Над кладбищем с криками летали вороны. Большая серая птица села на ольховый куст, покачалась, поднялась и улетела, а с ветки пуховым дождем посыпался снег.

Старухи стали прощаться. Подошла Катя Шапкова, тронула желто-восковую руку покойницы: «Вечный покой тебе, Маняша, – сказала она печально, – отстрадалась, сердешная». Она наклонилась и поцеловала Марью в лоб. «Царство ей небесное, – сказала Дуня Панова, бросила горсть земли в могилу, – душевная была, добрая, все другим старалась помогать, а радости своей немного видала».

Стоя у ограды, Петька Грушин смотрел, как опускали гроб, как засыпали его землей. Потом он взял лопату и стал помогать Павлу. Они сделали аккуратный холмик над могилой, установили крест, сколоченный Павлом из толстой сосновой доски, надели на него цветной венок, весь в зеленых твердых восковых листьях. Сверху насыпали крупы, хлебных крошек. Тут же слетелись воробьи, и на кладбище послышался веселый щебет, птичья возня.

Снеговые тучи подошли ближе. Сначала медленно, тихо, потом гуще, хлопьями повалил снег, засыпая могилу бабки Марьи, и вскоре от нее остался лишь небольшой снежный холмик с крестом.

И вся эта земля, эта деревня, косогор за рекой с разрушенной церковью, плотинные камни, дымящиеся снегом поля с запахами слежалой соломы казались Петьке Грушину особенно милыми, родными. Земля, где жила бабка Марья, его мать Прасковья, мельник Егор Тимофеевич, строивший эту плотину, и где теперь сам он, Петька Грушин, живет; будет жить на этой родимой земле и хранить ее, как берегли и хранили ее старики.

Литовский узник

Глава 1

В воспоминаниях раннего детства мне трудно разделить действительно происходившие события от сновидений, а также определить, что было прежде, а что после. Что-то снилось, а я запомнил это как явь, что-то происходило наяву, а представлялось затем как сон.

Наиболее душевные впечатления у большинства людей связаны с матерью, это естественно – ее любовь, теплота передаются ребенку непосредственно, постоянно. У меня же эти ощущения приобрели некоторую странность. В одном случае я чувствовал теплоту ее груди, прикосновение нежных рук, слышал ее ласковый голос, видел ее улыбающееся круглое лицо, в другом – у матери иное лицо, она держит меня у себя на коленях; мы сидим у теплой, нагретой солнцем стены нашего дома и смотрим в широкое поле.

Помню, когда я подрастал и что-то уже мог соображать и делать, меня всегда удивляла и восхищала неутомимость матери. Бывало, спрашиваю ее, а она скажет: «Э-э-э, Владик, сейчас то легче, а вот раньше, в молодости, спать некогда было – еще не расцвело, а я уже кручусь. Так и носишься весь день по хозяйству – в поле, в хлев, в амбар; приткнешься куда в уголок, пять минут посидишь, снова бегом. Скотина была – еще двух быков мирских держали; одной воды утром приносила двенадцать ведер. Сидеть было некогда, в любом углу работа ждала. Да еще, бывало, бежишь на десятины помогать мужикам на покосе».

Лишь спустя много лет, случайно, открылась правда о моем детстве. Она стала для меня настоящей трагедией, существенно повлиявшей на всю мою последующую жизнь.

Хутор наш располагался рядом с лесом на окраине села Тришкляй, в ста километрах от уездного центра Мажейкяй.

Ярко вспоминаются лишь некоторые эпизоды.

Я стою на широкой тропе и смотрю на приближающуюся ко мне старшую сестру Броню; она смеется и смотрит на меня. Ей было пятнадцать лет, и она уже помогала взрослым в домашнем хозяйстве, а в свободное время с удовольствием занималась со мной – гуляла, играла в разные игры. Помню, однажды кто-то сказал: «А покажи-ка нам, как ты любишь Броню». Я постарался идти быстрее, остановился перед ней и, не зная, что делать дальше, вытянул руки кверху. Она наклонилась, подняла меня, а я крепко обнял ее за шею, прижался к ее лицу.

Другой эпизод. Я в большом высоком сарае, у широкого длинного стола; на нем – огромная белая свинья. По обе стороны стола работают люди – они вырезают из туши разные куски, полосы и складывают их дальше на столе. Ко мне подходит кто-то, показывает тонкий чулок сырой колбасы и объясняет, как она получается.