Андрей Меркулов – Литовский узник. Из воспоминаний родственников (страница 15)

– Выходит, баба Маня, вы кулаки были? – спросил Петька. – Не все же в деревне жили хорошо?

– Не знаю, Петя, кулаки аль не кулаки. Как по-теперешнему-то, вам, молодым, сподручней сообразить. Тогда мы об этом не думали. Теперь пошел да купил хлеба сколько надо, а, бывало, за этот хлебушек, Петенька, о-ой сколько потов прольешь. Землю обделать надо, засеять, вырастить, сжать, обмолотить, смолоть на мельнице. Так со всяким другим делом. Вспомнишь, как работали, и не верится – откуда силы брались. Хозяйство по дому на матери да на мне, сестра младше была. Еще до солнца далеко, а мама уже зовет: «Манюша, вставай». И начинается верчение. Одной воды принести двенадцать ведер надо, скотину напоить.

Всё бегом, во всех углах дела, отдыхать недосуг. Накрутишься за день, ноги гудят. Сунешься где-нибудь, подремлешь минутку, опять на ногах. А к вечеру, другой раз, на покос бежишь мужикам помогать, четыре версты туда – по Алешину ручью наш покос был.

Марья налила себе и Петьке еще по чашке, долила заварной чайник, дрожащей рукой подняла и поставила его на самовар. Лицо ее осветила задумчивая улыбка.

– А хорошо было, хорошо! Работают, бывало, ребяты в мастерской. Как запоют! Голоса у всех хорошие, особенно у Кости, запевал всегда. Мы идем, слушаем. За столом как соберутся все – свои, родные – полная комната. Мама сидит веселая, глядит на нас, скажет другой раз: «Какие вы все хорошие, красивые, сердце радуется на вас глядеть. Всегда бы так было». А отец смеется: «Куда ж, мать, они от нас денутся. Так всю жизнь и будут рядом тебя крутиться».

– Зимой, ясное дело, работы меньше было, – продолжала Марья, ребяты ремеслом занимались, а мы шили, пряли, ткали. На девишник сходились больше у Захаркиной Алены, царство ей небесное. Девок много, прялки гудят. Ребяты приходили, сидят, нас веселят, а то песню запоем. Хорошо получалось.

После картошки с груздями и двух больших чашек чая Петька сидел неподвижно, подперев рукой щеку, и слушал. От своего деда Панкрата он знал о жизни старосельцев в те далекие времена, вспоминал, как светлело дедово лицо, когда он говорил о своей молодости. Петька смотрел на Марью и думал: «Чего они радуются той жизни? Как лошади работали. Об чем жалеть? А жалеют, видно. Дай ей теперь ту силу, старое хозяйство, опять стала бы так работать. Чудные старики наши».

А Марья продолжала:

– Конечно, были бедные. По-разному жили. Были такие, что из нужды не вылезали. У одного жизнь не складывалась, другой вино любил. Были такие, что работать не хотели. Откуль тогда возьмется? Ясное дело, ничего не будет тогда. Если семья дружная, крепкая, все работают – нехваток не было, в достатке жили. Мельник Егор Тимофеич, два сына у него с невестками. Плотину сладили, мельницу, все как надо: вешняки, заплоты, ручей выкопали, камнем обделали. Все своими руками. Дом большо-ой, на горе стоял, сад, деревья всякие. Пожалуй, что жили они – справней всех. Электричество у них было, а у Марьи Балдошихи, Еремы Кривого лучину в святцах жгли – на керосин не хватало. Харитоновы – лавочники, тоже не бедней были. Кузнец Аким Степанович. Ремеслом занимались – прибытком разным. Зимой кто в город на извоз подряжался, кто в артель поступал – ходили по деревням; кто лес валил, а по весне со сплавом ходили. Что говорить, крепко работали, мужикам нашим доставалось.

– Баба Маня, чего ж хорошего, что вы много работали? – не выдержал Петька. – Теперь всякие машины придуманы. Батька мой отбарабанит восемь часов в совхозе и свободен. Хочешь хозяйством занимайся, хочешь отдыхай. Разве плохо? А ты вроде как об той работе мечтаешь.

Марья подняла голову, прислушалась. За стеной ударил порыв ветра, прошумел вдоль ручья вершинами тополей, зашуршал о стену ветвями разросшегося клена.

– Не знаю, Петя, как сказать, может, я старая стала, не понимаю, в каком теперь порядке жизнь идет. Люди вроде стараются, веселые, а у меня душу скребет. Жалко мне чего-то, Петя, старую деревню нашу, – Марья погрустнела, помолчала. – Запрошлый год по осени иду с грибов, гляжу, комбайн Петровское поле убирает. Зерно с трубы ручьем бежит, а людей не видать. А мы, бывало, убирали его неделю всей деревней да молотили два дня. Сколько народу собиралось! Мужики косят, бабы жнут. За день так накланяемся – не разогнуться. А он приехал, в полдня скосил, обмолотил, в машины погрузил. Могли мы думать об таком чуде тогда? Умные люди сделали машину такую.

Понять только не могу, что с людьми сделалось. Дачники приезжают, молока негде взять. У Степана Зимогорова корова, Павла Шишова да Сереги Захарова; больше нет. За мясом в город ездят, неужель поросят не завести? А работают как? По ночам на Синевские поля бегают, по мешку картошки да моркови набирают, это после уборки-то. Свою садить не надо. Иду за хлебом, крутом магазина тракторы – с поля приехали. Пока трактористы вино берут, мы ждем – им быстро, без сдачи. О-хо-хо, – Марья покачала головой, вздохнула. – Песен не слыхать, веселья не видать, все по своим углам.

– А как, баба Маня, гуляли тогда? – спросил Петька.

– Как гуляли? – Марья улыбнулась, задумчиво посмотрела на картину над Петькиной головой. – По-разному, Петя. Были праздники, и всякому празднику свой порядок. Вот, скажем, масленицу гуляли. Работы в эту пору мало, вот и гуляли всю неделю. С утра нарядимся и на кладбище; родных помянем, потом в церкву, потом домой. Блинов наедимся, и на улицу. Как выйдут все, да нарядные, платки разноцветные – любо глядеть. Егор Тимофеич, Харитоновы всегда тройки запрягали, катали всех до Петрова и обратно. Дорога гладкая, лошади бегут, фырчат, полозья скрипят. Ребят полные сани. Гармонь играет, песни поем. За кучера сам Егор Тимофеич, сидит, как князь, в полушубке кенгуровом, кушак красный, шапка высокая, руки вытянул, смеется. Дуга на лошади крашеная, колокольчики звонят. А святки? Девки гадали; ряженые так нарядятся – не узнать нипочем. Сажей намажутся и ходят по избам. Кто медведя представляет, кто цыгана. Плясали, дурачились, озорные песни пели. Ребятишки тоже ходили, пироги им давали, пряники. На троицу березки завивали.

– Как это – завивали? – спросил Петька.

– Ставили березку на Васильевом лугу, а завивали как? Берешь за ветку и загинаешь, делается кольцо или половина кольца. Потом украшали ленточками, цветами, получались венки. Целовались через них, крестиками менялись – тогда уж подруги на всю жизнь. Хороводы водили. Как станем парами девки да ребята в большой круг, в новых сарафанах – синих, малиновых – любо глядеть. По кругу песни поем, остановимся друг против дружки, платочками помахаем, дальше идем. Песню споем, три раза поцелуемся крест-накрест, опять по своим местам, другую песню начинаем.

Марья улыбнулась грустно:

– Так, Петя, и жили, работали досыта, гуляли весело, а бед всяких тоже хватало. Не верится, сколько всего было. Теперь-то, слава Богу, время мирное, только жить. Да вот ребят в деревне все меньше, невесело вам здесь стало. Все в город тянетесь. Ты вот школу кончишь, тоже, небось, в город?

– Не знаю, баба Маня, мамка говорит, чтоб я дальше учился, тетка у меня в городе живет, – ответил Петька неуверенно, пожал плечами, поглядел на спящего кота, уж долгое время лежавшего в одном положении – на спине, с поджатыми лапами. Как ее одну оставить? Видно будет.

Они замолчали, задумавшись каждый о своем. Печь прогорела, в избе стало тепло, тихо. Стучали ходики; не переставая, пел из угла сверчок.

– Ну я пойду, баба Маня, а то мамка без меня за стол не сядет.

– Иди, иди, сынок, – торопливо ответила Марья, – разговорилась я чего-то, очень тебе интересно меня, старую, слушать.

Проводив его, она вышла на улицу. Проверила двери во дворе, прислушалась к сонной возне кур, прошла по мягко хрустящей траве обратно к крыльцу, присела на приступок. Ночь наступала тихая, холодная, и Марья подумала, что в такую ночь может выпасть снег. Но в черной вышине было чисто, по всему небу ярко горели россыпи звезд. От густого инея земля серебрилась, только чернели дорожки к реке и саду. Шумела река. В окнах домов стали гаснуть огни. Марья встала и, с трудом поднимая ноги на высокие ступеньки, вернулась в избу.

Глава 11

Стоял холодный ненастный день. Беспросветное небо затянулось сплошными белесыми тучами. Назойливо моросил мелкий, как пыль, дождь, до черного блеска орошая глубокие холодные грязи на проселочных дорогах, измешанных колесами автомобилей, тракторов.

К ограде Марьиного палисада подъехал на тракторе Павел Шишов. Вылез из кабины, забрался на прицеп, стал скидывать дрова.

Вышла Марья, захлопотала, заохала:

– Ох, Пашенька, родной мой, дрова привез. Вот спасибо-то тебе. Сколько хлопот из-за меня, от дела отрываю. Совестно мне как-то. Ты бы уж поменьше возил-то.

– Чего там, – махнул рукой Павел, – ему-то, трактору, все одно, что пустому ехать, что с грузом таким. Работу кончил, торопиться некуда.

– Дак зайдешь?

– Зайду, выгружу только.

– Ага, вот хорошо. Я соберу чего-нибудь, – и Марья заспешила в избу.

– Ну, что поделываешь, чем занимаешься? – спросил Павел, заходя в комнату через недолгое время. От него пахло бензином, машиной, вечерним холодом.

– Садись, Паша, – пригласила она. – Чего делаю – вот сижу, думаю, сама не знаю об чем. Хотела к Катерине пойти, да раздумала. Чем мне теперь заниматься? Одно осталось, – сидеть да ждать, когда позовут в царствие Господне. Недолго уж осталось.