Андрей Меньщиков – Оазис времени (страница 5)

— Дмитрий Иванович… Простите… Елена Павловна сказала, что дело не терпит отлагательств, но я не ожидал увидеть здесь… Синклит! — он неловко поправил галстук, чувствуя себя студентом перед великим магистром.

— Не извиняйтесь, Сергей Сергеевич, — Менделеев тепло улыбнулся Музе. — Елена Павловна проделала большую работу, чтобы вы оказались здесь. Без неё наша «физиология будущего» была бы лишена сердца.

Елена Павловна выступила вперед, и её серое платье в полумраке залы показалось облаком тумана. Она была тем самым мостом, который соединял холодные расчеты Родиона с живой человеческой плотью.

— Господа, — голос Елены Павловны прозвучал удивительно мелодично в этих гулких сводах. — Я пригласила профессора Салазкина не только как блестящего биохимика. Я пригласила его как человека, который верит, что медицина — это не борьба со смертью, а служение жизни. Сергей Сергеевич сомневался, пока мы ехали сюда, но я обещала ему, что здесь он увидит истинный источник жизни.

Николай Николаевич Линьков, наблюдавший за профессором из тени, едва заметно кивнул самому себе. Почему Салазкин? Его кандидатура была самой спорной в списке Генерала Хвостова, но Линьков настоял:

Биохимия будущего: Салазкин был не просто врачом. Он был «охотником за обменом веществ». В то время как другие лечили симптомы, он искал причину в крови и лимфе. Линьков понимал: если энергия Родиона начнет менять мир, она в первую очередь ударит по клетке человека. Нам нужен был тот, кто умеет читать «химию страха» и «химию восторга».

Академическая дерзость: Салазкин только что был назначен в Женский медицинский институт. Он был молод душой, не зашорен казенной медициной и искренне верил, что наука должна служить жизни, а не параграфам. Это был идеальный «вербовщик» для Музы.

Нравственный Абсолют: В досье Линькова против фамилии Салазкина стояла пометка: «Крайне порядочен. Неподкупен. В случае осознания глобальной угрозы — пойдет на костер». Оазису нужны были не просто исполнители, а те, кто станет совестью проекта.

Они вошли в лабораторию последними, и этот вход напоминал явление жизни в царство мертвых механизмов.

Сергей Сергеевич Салазкин, всё еще поправляя на ходу очки и пытаясь унять сбившееся дыхание, замер, оказавшись в непривычных обстановке и окружении. Елена Павловна мягко, но уверенно придерживала профессора за локоть, словно направляя его в центр этого шторма.

— Сергей Сергеевич, — Родион шагнул навстречу профессору, и его голос в тишине Палаты прозвучал как камертон. — Вы изучаете, как пища превращается в энергию внутри нас. А я хочу показать вам, как сама планета готова стать нашей пищей.

Салазкин посмотрел на мальчика, затем на Елену Павловну, которая ободряюще улыбнулась ему.

— Энергия земли? — Салазкин подошел ближе, его научный азарт мгновенно подавил робость. — Вы говорите о витализме? О «жизненной силе»? Но это же… это же за гранью физиологической химии!

— Пока — да, — Менделеев указал на «Эфирный Ключ». — Но через мгновение это станет вашей новой специализацией. Сергей Сергеевич, нам нужно знать, что произойдет с человеческим сердцем, когда оно попадет в резонанс с Плеядами.

Салазкин медленно снял очки и протер их платком. Его рука слегка дрожала.

— Если вы правы, Дмитрий Иванович… если этот юноша нашел способ черпать силу из градиента… то мы должны заново переписать учебники физиологии и анатомии. Потому что человек в таком поле — это уже не просто белковое тело. Это проводник.

Линьков бесшумно подошел к профессору и положил руку на его плечо, замыкая круг присутствующих.

— Именно поэтому вы здесь, профессор. Чтобы наши проводники не сгорели от избытка истины.

Линьков бесшумно запер дверь на массивный засов. Щелчок металла отозвался эхом в высокой зале.

Когда все трое приглашенных собрались в «алтаре» Палаты, Менделеев не спешил начинать. Он медленно обвел взглядом присутствующих, и в этом взгляде была тяжесть вековых гранитных плит, на которых стояла сама Палата Мер и Весов.

— Проходите к столу, господа, — голос Менделеева рокотал, как далёкий гром, вибрируя в медных чашах приборов. — Мы пригласили вас, потому что каждый из вас — лучший в своём деле. Но сегодня ваше «дело» изменится навсегда. Гвоздецкий, вы думаете о золоте. Смирнов — о камне. Салазкин — о плоти. Но с этой минуты вы будете думать о Миссии.

Дмитрий Иванович сделал паузу, давая словам осесть в сознании гостей. Линьков в это время бесшумно встал у единственного окна, задернутого плотной шторой, превратившись в живое напоминание о неотвратимости.

— Прежде чем Родион Александрович откроет свой саквояж, — продолжил Менделеев, и его голос стал сухим, как пергамент, — вы должны осознать масштаб ответственности. Этот проект — не научный кружок и не министерская комиссия. Это воля Государя. Резолюция наложена Его рукой: «Никогда. До особого указания».

Гвоздецкий, уже открывший было рот для ироничного замечания, осекся. Слово «Никогда» в устах Императора имело вкус вечности.

— Вы входите в круг, который официально не существует, — Менделеев оперся руками о стол, нависая над присутствующими. — Вашим куратором и щитом является Великий Князь Константин Константинович. Вашим домом станет Гатчина, закрытая для мира. Но знайте: обратного хода больше нет. Тот, кто переступил этот порог сегодня, оставляет свою прежнюю жизнь за дверью Палаты. Отныне вы — не чиновники и не профессора. Вы — архитекторы нового мира, который мы обязаны построить раньше, чем старый мир сожрет сам себя.

Николай Николаевич Линьков сделал шаг вперед, и свет газового рожка подчеркнул шрам на его виске.

— Для ясности, господа: выход из этого проекта предусмотрен только в двух направлениях — либо в будущее, либо в небытие. Государственная тайна такого уровня не терпит отставки. Вы принимаете это?

Салазкин нервно сглотнул, но взгляд его не дрогнул. Смирнов молча сжал кулаки, чувствуя, как по спине пробежал холодок — не от страха, а от осознания грандиозности момента. Гвоздецкий же медленно кивнул, его взгляд стал жестким.

— Я понимаю, — негромко сказал банкир. — Золото, которое нельзя потратить на себя, а только на вечность. Это... высокая ставка. Я принимаю её.

— Хорошо, — Менделеев выпрямился. — Чувство Миссии — это единственный компас, который не врет в эфирных бурях. Родион Александрович, теперь покажи им, за что именно мы продаем свои души.

Родион подошел к «Эфирному Ключу». Его движения были лишены суеты. Он чувствовал, как за его спиной стоит не только Орден, но и сама Электра, готовая пронзить своим светом мрак 1900 года.

— Теперь вы — часть Оазиса, — сказал Родя, и его голос, чистый и звонкий, разрезал тишину лаборатории. — Смотрите. Это — то, что удержит время.

Родион шагнул к столу и открыл саквояж. В полумраке лаборатории «Эфирный Ключ» блеснул матовым серебром и глубокой синевой кварца.

— Господа, — голос юноши был чист и лишен сомнений. — Я не буду читать лекций. Я просто покажу вам то, что профессор Дюкло из По назвал «весом электричества», а я называю дыханием Земли.

Он извлёк медный штырь и с силой вогнал его в зазор между плитами пола. Провод натянулся. Родя коснулся верньера, настраиваясь на невидимую, но осязаемую им частоту Электры.

— Смотрите на эталонные весы, — приказал Менделеев.

На чаше весов лежала обычная лейденская банка. Стрелка замерла на нуле. Родион замкнул контакт.

Сначала не произошло ничего. Затем в воздухе разлился тонкий, едва уловимый аромат жасмина — побочный эффект ионизации, который Елена Павловна узнала сразу. А потом чаша весов начала плавно, неотвратимо опускаться вниз. Пять граммов… десять… пятнадцать.

— Но там нет груза! — воскликнул Смирнов, подавшись вперёд. — Где магниты? Где тяга?

— Тяга — под нами, — ответил Родион. — И над нами. Это градиент силы, которую мы научились извлекать.

Гвоздецкий подошёл вплотную. Его лицо, обычно непроницаемое, выражало сейчас смесь ужаса и восторга. Он протянул руку, чувствуя, как волоски на коже встают дыбом.

— Если это правда… — прошептал банкир, — то уголь, нефть, паровозы… всё это груда старого хлама.

— Это и есть правда, Владимир Николаевич, — Линьков шагнул из тени. — И нам нужны ваши руки и ваши умы, чтобы этот хлам не похоронил под собой Россию. Мы строим «Оазис». В Гатчине. Под личным покровительством Государя.

Салазкин поправил очки, его глаза блестели.

— Это физиологично… Земля живая. Вы нашли способ её слушать. Елена Павловна, вы поэтому звали меня?

— Нам нужны те, кто поймёт, как эта сила меняет человека, Сергей Сергеевич, — мягко ответила Муза. — Мы не можем допустить, чтобы будущее убило нас раньше времени.

Родион выключил прибор. Гиря медленно вернулась в равновесие, но в зале всё ещё висело напряжение.

— У каждого из вас есть выбор, — сказал Хвостов-младший, глядя на троих приглашённых. — Выйти отсюда и забыть этот день. Или остаться и стать частью Ордена. Но помните: резолюция Государя — «Никогда». Обратного пути не будет.

Гвоздецкий первым поднял взгляд. Он поправил галстук и едва заметно улыбнулся — так улыбаются игроки, поставившие всё на зеро и увидевшие, что шарик замер в нужной лунке.

— Ну что ж… — произнёс он. — Нам понадобится очень много «невидимых» денег. Рассказывайте ваш план.