Андрей Меньщиков – Оазис времени (страница 7)

Пока Жанин-Перро гнал эшелоны, Хвостов и Линьков выстраивали самую сложную систему — Кадровый отдел. Здесь не было места случайным людям. Линьков лично отбирал инженеров, механиков и простых рабочих. Каждый из них проходил через сито негласных проверок, где оценивалось не только мастерство, но и способность хранить молчание. Для внешнего мира это были «артели реставраторов» или «путейские рабочие», но внутри Гатчинского узла они становились гражданами Оазиса, понимающими, что за каждым их движением следит не только Линьков, но и само Время.

Гатчина. Поздний вечер.

В подземелье Кухонного каре было душно от пыли и копоти факелов. Александр Смирнов, чье лицо превратилось в маску из серой извести, наблюдал, как рабочие устанавливают первую опорную балку в проломе стены.

— Сталь из Луганска, — Смирнов похлопал по холодному металлу. — Жанин-Перро доставил её на шесть часов раньше срока. Родя, ты только посмотри на эти допуски. Адмиралтейская приемка!

Родион подошел к балке, прижимая к груди свой саквояж.

— Это не просто опоры, Александр Александрович. Это части нашего будущего щита. Линьков говорит, что кадры решают всё, но без этой стали наши кадры окажутся под завалом прошлого.

Смирнов кивнул, его глаза блеснули из-под запыленных бровей. Он чувствовал, как за его спиной выстраивается мощь, о которой он не смел и мечтать: невидимые бухгалтеры Щанкина, стремительные курьеры Жанин-Перро и молчаливые гвардейцы Линькова. Все они работали на этот один-единственный пролом в стене, за которым уже чувствовалось холодное, чистое дыхание Электры.

В этот момент в подземелье спустилась Елена Павловна. Её серая косынка была повязана по-флотски, а в руках она держала сумку с красным крестом — знак того, что «Сети милосердия» уже раскинуты.

— Первая группа лаборанток прибыла в Гатчину, — негромко сказала она. — Салазкин разместил их в лазаретном крыле. Мы готовы принимать сотрудников, Родион. Физиология Оазиса начинает свой отсчет.

Линьков, стоявший на верхней ступени лестницы, посмотрел вниз на своих соратников.

— Ну что ж, господа Директора. Механизм запущен. Теперь нам остается только одно — соответствовать масштабу, который мы сами себе задали.

***

Лазаретное крыло Гатчинского дворца всегда считалось местом меланхоличным. Длинные коридоры с высокими сводами, запах карболки и ледяные сквозняки, гуляющие между узкими окнами, навевали мысли о бренности. Но в этот вечер за плотно закрытыми дверями бывшей аптечной залы витала иная энергия. Здесь не пахло болезнью. Здесь пахло надеждой и строжайшей дисциплиной.

Елена Павловна стояла перед шестью девушками, выстроившимися в ряд. На каждой — строгое серое платье сестры милосердия и белоснежный фартук с красным крестом. Этот наряд был их броней, их пропуском в мир, закрытый для обычных подданных Империи.

Рядом с ней профессор Салазкин, нервно потирая руки, расхаживал вдоль рядов колб и микроскопов. Он всё еще не мог привыкнуть к тому, что его блестящие выпускницы теперь превращаются в тени, в «сестёр-невидимок».

— Слушайте меня внимательно, — голос Елены Павловны был негромок, но проникал в самую суть. — Официально вы — прикомандированный персонал для надзора за здоровьем рабочих, ведущих ремонт дворцовых подвалов. Ваша сумка — это ваш щит. В ней всегда должны быть бинты, спирт и морфий. Но в двойном дне каждой сумки будут лежать доклады для Почтамтской и расчеты для господина Менделеева.

Она сделала паузу, вглядываясь в лица девушек.

— Вы станете «Сетью Святой Елены». Ваша задача — связь. Если к вам обратится офицер охраны или чиновник — вы просто усталые сестры, идущие со смены. Но если вы заметите у кого-то из сотрудников Оазиса дрожь в руках, беспричинный гнев или бледность — вы немедленно докладываете профессору Салазкину. Эфир Электры коварен, он бьет по нервам раньше, чем по телу.

Салазкин остановился и поправил очки.

— Господа… простите, коллеги. Нам предстоит изучать влияние резонансных полей на живую клетку. Это абсолютно новая область. Мы будем забирать пробы крови у рабочих и инженеров каждые двенадцать часов. Ваша точность — это вопрос их жизни.

В этот момент дверь скрипнула, и в лазарет вошел Родион. На нем был рабочий сюртук, перепачканный известкой, но глаза светились тем самым холодным огнем, который так пугал и восхищал Салазкина. За его спиной, словно тень, возвышался Николай Николаевич Линьков.

Девушки невольно вытянулись. Они знали, кто этот мальчик, хотя официально он числился лишь «консультантом по технической части».

Родион подошел к столу и посмотрел на одну из ассистенток — девушку с удивительно спокойными, почти прозрачными глазами.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Софья, Родион Александрович, — ответила она, не опуская взгляда.

Родя кивнул. Он почувствовал её резонанс — тихий, устойчивый, не искаженный страхом.

— Софья, вы будете работать непосредственно со мной в зоне Резонатора. Мне нужен человек, который сможет зафиксировать изменения цвета индикаторов, когда я буду находиться в трансе. Вы не должны пугаться, если воздух вокруг начнет светиться синим. Это просто градиент.

Линьков подошел к Елене Павловне и вложил в её руку пачку запечатанных конвертов.

— Первая рассылка на завтра. Одна сестра едет на вокзал встречать Жанин-Перро, вторая — к Гвоздецкому в банк. Помните: если возникнет угроза досмотра — конверты должны исчезнуть. Бросайте в снег, глотайте, делайте что угодно, но тайна «Оазиса» священна.

Елена Павловна посмотрела на своих подопечных. В их глазах она увидела то, чего так не хватало старому Петербургу — веру в то, что они делают нечто действительно великое.

— Мы начинаем, Николай Николаевич, — сказала она. — Сеть развернута.

Пока в лазаретном крыле Елена Павловна крепила дух своих подопечных, Николай Николаевич Линьков уже скользил по переходам дворца в сторону караульного помещения. Его шаги были бесшумны, а лицо выражало ту степень официальной суровости, перед которой пасуют даже ротные командиры.

В караулке пахло махоркой и нагретым железом. Дежурный офицер, капитан с заспанными глазами, вскочил, завидев Линькова.

— Слушайте внимательно, капитан, — Линьков не стал тратить время на приветствия, припечатав к столу распоряжение за подписью генерала Хвостова и личным вензелем Государя. — С этой минуты лазаретное крыло и подвалы Кухонного каре переходят в особый режим. Официально — там выявлен очаг подозрительной лихорадки среди рабочих-реставраторов.

Капитан побледнел.

— Лихорадки, господин полковник? Так это… карантин?

— Именно. Полная изоляция. Мои люди в штатском будут дежурить у входов. Если кто-то из ваших нижних чинов решит проявить любопытство или, упаси бог, захочет «пожалеть» сестричек и сунет нос за черту — отправляйте его в карцер без суда. А если он успеет что-то увидеть… — Линьков сделал паузу, и его взгляд стал холодным, как невский лед, — то за его судьбу я не дам и ломаного гроша. Весь мусор, все ящики, все «запчасти», что везут в подвалы — это государево дело. Вопросы?

— Никаких, господин полковник, — капитан вытянулся в струнку. — Гвоздями заколотим, коли прикажете.

— Гвозди оставьте для гробов врагов Империи, — отрезал Линьков и вышел, оставив офицера в состоянии священного трепета.

Гатчина. Полночь. «Точка Зеро»

В это же время в глубине вскрытого коллектора Смирнов, Родион и Софья стояли перед последней преградой. Огромный гранитный блок, казавшийся монолитным, поддался под напором гидравлического домкрата, который Жанин-Перро доставил из Адмиралтейства.

С глухим скрежетом камень отошел, обнажив зев естественной пещеры, откуда пахнуло не сыростью, а первозданной свежестью озона и чем-то неуловимо звездным.

— Вот она… — прошептал Родион.

В свете фонарей Софьи стены пещеры замерцали вкраплениями кварца. Родя бережно извлек из саквояжа первый малый резонатор — «Ключ», собранный руками Завадского.

— Софья, готовьте журнал, — скомандовал Родион. — Фиксируйте время. Александр Александрович, заземляйте стальную раму.

Софья открыла тетрадь, её пальцы были абсолютно спокойны. Смирнов, кряхтя, вогнал медные шины в расселину скалы.

Родион коснулся рубильника.

Сначала наступила тишина, от которой заложило уши. А затем пещера наполнилась низким, утробным гулом — так поет земля, когда её касаются пальцы Бога. Медные обмотки резонатора начали наливаться мягким изумрудным светом.

— Вижу свечение, — четко произнесла Софья, не отрывая взгляда от прибора. — Цвет: морская волна. Переход в спектр ультрафиолета… Родион Александрович, индикатор градиента зашкаливает!

— Держите его, Рави! — крикнул Смирнов, видя, как тяжелая стальная рама под резонатором начала едва заметно подрагивать, словно теряя вес.

Родион стоял, закрыв глаза. Он не просто крутил верньер — он слушал. В его сознании частота земли вошла в идеальный унисон с далеким, холодным зовом Электры. В этот миг в подземелье Гатчины родилось первое электричество новой эры. Оно не бежало по проводам, оно пропитывало сам воздух, заставляя изморозь на стенах светиться мириадами искр.

— Вес пустоты… — прошептал Родя. — Мы поймали его. Софья, фиксируйте: ЭДС стабильна. Градиент — двадцать пять дециграммов на эталон.

Софья писала, и её почерк оставался безупречным, хотя в десяти шагах от неё творилась магия, способная сжечь рассудок любому академику.